Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

Глава 4. Дети

Я услышал их раньше, чем увидел. Голоса — высокие, звонкие, перебивающие друг друга, — возникли откуда-то слева, со стороны дюн, и были так непохожи на всё, что окружало меня последние два часа, — на шум моря, на ветер, на тишину между волнами, — что я не сразу понял, что это люди. Вернее — дети. Двое. Мальчик лет семи и девочка помладше, может быть, пяти, — они бежали к воде наперегонки, и мальчик, конечно, бежал быстрее, но девочка не отставала, она бежала с тем отчаянным, всем телом, усердием, с каким бегают только маленькие дети, — руки в стороны, голова чуть запрокинута, рот открыт, — и в этом беге не было ничего, кроме бега. Никакой цели, кроме самого бега. Она не бежала к чему-то; она бежала.

За ними шёл мужчина — их отец, очевидно, — в шортах и выцветшей футболке, с пакетом в одной руке и телефоном в другой. Он шёл медленно, и было видно, что он здесь не для моря и не для берега, а для детей, и что если бы не они, он бы сейчас был где-то в другом месте, в том месте, которое светилось у него в руке и в которое он заглядывал каждые несколько секунд.

Они расположились в тридцати шагах от меня. Отец расстелил полотенце, сел, достал из пакета бутылку воды. Дети уже были у воды — мальчик стоял по колено, девочка черпала воду ладонями и выливала себе на ноги, смеясь от холода, — и я не мог вспомнить, когда в последний раз видел человека, который так полно присутствовал в том, что делает. Она выливала воду себе на ноги — и вся была в этом. Вся. Без остатка. Не думая о том, зачем она это делает, не оценивая ощущение, не сравнивая его с другими ощущениями, — просто: вода, холод, ноги, смех.

Потом они стали строить.

Я не сразу понял, что именно они строят, — и, как выяснилось, они тоже не сразу поняли. Мальчик сгребал мокрый песок в кучу, девочка рыла ямку рядом, и какое-то время казалось, что они делают два разных дела, не связанных друг с другом. Но потом мальчик прорыл канавку от своей кучи к её ямке, и вода побежала по канавке, и ямка стала заполняться, и девочка закричала от радости, и мальчик закричал тоже, — и стало ясно, что они строят что-то, у чего нет названия. Не замок, не дом, не крепость — просто нечто, возникающее прямо сейчас, из их рук, из песка, из воды, из этого утра. Нечто, не имеющее замысла и не нуждающееся в нём.

Их постройка росла, как растёт коралл, — не по чертежу, а по касанию: рука клала горсть, и горсть подсказывала следующую, и та — следующую, и форма являлась не из головы, а из пальцев, из мокрого, тяжёлого, глинисто-рыжего песка, который слипался, держался, помнил отпечаток ладони и хранил его дольше, чем ладонь помнила прикосновение. Мальчик втыкал в гребень палочку — не как флаг, не как шпиль, а просто потому, что палочка была, и рука её нашла, и место для неё нашлось, — и палочка стояла, чуть накренившись, бросая тонкую, как трещина, тень на мокрый бок сооружения. Девочка прочертила пальцем борозду — сверху вниз, глубокую, и борозда тотчас наполнилась водой, проступившей изнутри, тёмной, стоячей, — и они оба замерли, глядя на эту воду, как замирают перед чем-то, что получилось не по их воле и потому — прекраснее всего, что могла бы выдумать воля. Литургия — подумал я, — вот как это называется. Не потому что они молились. А потому что они совершали общее дело, и дело это было бескорыстно, и вещество его было дано, а не создано, и форма его была свободна от замысла, и радость его не имела причины.

Я смотрел на них и чувствовал то, что трудно назвать, потому что оно проще любого названия, — что-то вроде узнавания. У нас с Элени не было детей. Мы пытались — первый год после того, как я вернулся, — но не получилось, и врач сказал: поздно, — и Элени сказала: значит, поздно, — тем голосом, которым она говорила вещи, не подлежащие обжалованию. Она не плакала. Я плакал — ночью, на кухне, стараясь не шуметь, — потому что это было моё «поздно», мой уход, мой монастырь, мой выбор, который, как выяснилось, не был выбором. И глядя сейчас на этих двоих — мальчика и девочку, строящих что-то из песка, — я узнавал не своё детство. Я узнавал то, чего у меня не было. Не ностальгии — ностальгия всегда о прошлом, а это было о настоящем: я узнавал в них что-то, что было во мне, что есть во мне, что есть в каждом и что обычно скрыто, заслонено, засыпано.

Девочка оторвалась от стройки, подбежала ко мне, остановилась в трёх шагах и посмотрела. Глаза у неё были серые, очень серьёзные — тем смешным, абсолютным серьёзом, который бывает только у маленьких детей, потому что они ещё не научились делить вещи на важные и неважные.

— Ты тоже строишь? — спросила она.

— Нет, — сказал я. — Я бросаю камушки.

Она подумала. Не для виду, а по-настоящему — я видел, как мысль проходила по её лицу, как облако по воде.

— Зачем?

Тот же вопрос. Тот же самый вопрос, который задала мне Элени на балконе, когда мне было двадцать один и я пришёл сказать, что ухожу. «Зачем?» — спросила она, и в её «зачем» была не обида, а настоящее непонимание, такое же абсолютное, как у этой пятилетней девочки. Я хотел ответить что-нибудь, — что-нибудь, что имело бы смысл для пятилетнего ребёнка, — но обнаружил, что у меня нет ответа, который имел бы смысл для кого бы то ни было. Зачем я бросаю камушки? Я не знал. И это незнание было правдивее любого ответа, который я мог бы измыслить.

— Не знаю, — сказал я.

Она кивнула — серьёзно, удовлетворённо, как будто это был лучший из возможных ответов, — и убежала обратно к брату.

Я остался сидеть и не думать, а ощущать, — что только что произошло что-то важное. Не в смысле события — ничего не произошло. Девочка подошла, спросила, убежала. Но в этом «ничего» было всё. Она не спрашивала для того, чтобы получить информацию. Она спрашивала для того, чтобы сказать: я вижу тебя. Ты здесь. И я здесь. И вот мы оба — здесь.

Я и ты.

Два слова. Самые