Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

— неторопливо, как находит мысль на ясность, — и берег вдруг переменился: утратил яркость, но приобрёл глубину, и песок, который минуту назад был просто жёлтым, стал сложным, многоцветным, — я различал в нём сиреневые и серые крапинки, мельчайшие вкрапления кварца и слюды, которых не видел при прямом свете. Как будто солнце, отступив, позволило увидеть то, что его блеск скрывал. Я смотрел на эти крапинки — они были повсюду, тысячи, тысячи тысяч, — и каждая существовала, сколько бы ни длилась тень, и будет существовать, когда облако пройдёт, и ни одна из них не стала менее собой оттого, что на минуту лишилась прямого света.

Это было — если подбирать слово, а я сидел на берегу и подбирал, как подбирают камушки, один за другим, разглядывая и откладывая, — это было погружение. Не грех как поступок, а грех как состояние. Как если бы «я» опустили в жидкость, — в мутную, тёплую, непроглядную жидкость, — и оно перестало видеть то, что видело раньше, и стало видеть только себя, только свои стенки, только своё отражение в мутной среде. И приняло эту среду за мир. И приняло себя в этой среде за себя настоящее.

Иисус сказал: «Я есмь истина». Не «Я знаю истину» — а «Я есмь». Истина — это то, что есть. Ложь — это то, чего нет, но что притворяется существующим. И ветхий человек — тень, призрак, контур — существует именно так: притворяясь. Притворяясь мной. Притворяясь, что он — и есть «я», что без него меня нет, что если его убрать — останется пустота.

Но вот девочка стояла передо мной полчаса назад, и в ней не было тени, — и она была полнее, чем я со всеми моими слоями. И её отец сидел на полотенце, и тень его была так плотна, что он не замечал моря, — и он был пуст, при всей этой плотности, пуст, как бывает пуст дом, в котором каждая комната заставлена мебелью, но никто в нём не живёт.

Есть во мне голос — я знаю его, он знаком мне так, как знакомо собственное дыхание, — голос, который каждый день составляет опись. Опись моих поражений, моих провалов, моих возвращений к тому, от чего я, казалось, уже ушёл. Этот голос — не совесть. Совесть ведёт к Отцу; этот голос ведёт в тупик, в яму, в бесконечное кружение вокруг собственного ничтожества. Он говорит: ты — вот это. Ты — каталог грехов. Ты — сумма ошибок. Ты — тот, кто снова не справился.

Он говорит: ты — тот, кто бросил её. Тот, кто принял заповедь за нож и вырезал из своей жизни единственное, что было в ней живым. Тот, кто молился в келье, пока она пила кофе одна у окна с видом на залив. Этот голос знает подробности. Он знает имена. Он знает, что Элени закусывает нижнюю губу, когда старается не плакать. Он знает — и использует.

Но этот голос — голос тени. Голос того, кто не существует, но притворяется существующим. Он говорит моим голосом — и потому кажется мной. Он думает мои мысли — и потому кажется моими мыслями. Но он — эхо. Ветхий человек распят — Писание говорит это в прошедшем времени, как говорит в прошедшем времени о прославлении: свершившееся, — но эхо его голоса ещё блуждает по коридорам, как звук шагов в пустом доме, хозяин которого давно покинул его. Я слышу шаги — и думаю, что он вернулся. Но дом пуст. Шаги — только память, только привычка слуха, только морок.

Кому я верю? Эху — или Тому, Кто смотрит на меня и видит не каталог грехов, а Своё дитя? Элени не составляла описи. Она открыла дверь и сказала: «Входи». Может быть, она знает о прощении больше, чем все геронды Афона.

Солнце поднялось ещё выше. Тень от моего тела на песке укоротилась, — и в этом тоже, может быть, было что-то: чем выше свет, тем короче тень. Чем ближе к полудню — тем меньше тени. И когда-нибудь — в том полудне, который не принадлежит времени, — тени не будет совсем.

Глава 6. Замок

Волна добралась до стены.

Я видел это — медленно, как видишь во сне, когда знаешь, что сейчас произойдёт, но не можешь ни ускорить, ни остановить: вода подошла, коснулась нижнего края, потемнела полоска песка, стена осела на полдюйма, — и мальчик вскочил, и побежал, и стал ладонями нагребать песок обратно, и поливать, и утрамбовывать, и стена снова стояла, мокрая, тёмная, чуть ниже, чем была.

Но следующая волна была длиннее.

Она обошла стену справа, зашла с тыла, и девочка закричала — не от испуга, а от удивления, — потому что вода вдруг оказалась внутри кольца, там, где было сухо, там, где было безопасно. Мальчик бросился латать брешь, но вода уже уходила, уже втягивалась обратно, и стена с той стороны, откуда пришла вода, оплыла, утратила форму, превратилась в покатый бугор, на котором ещё угадывались отпечатки детских ладоней.

Мальчик стоял и смотрел. Он не плакал. Он стоял и смотрел на то, что осталось от его стены, — и на его лице было выражение, которое я узнал, потому что видел его в зеркале, потому что носил его годами, потому что оно было выражением человека, обнаружившего, что защита не работает.

Девочка уже играла с водой — та самая вода, которая разрушила стену, сделалась частью новой игры: она шлёпала по ней ладонями, и брызги летели, и ей было всё равно, что стены больше нет. Но мальчик стоял. И я смотрел на него и видел в нём то, что знал по себе: момент, когда рождается страх.

Не страх конкретной опасности — змеи, высоты, темноты. А страх глубже, первороднее: страх того, что стена не удержит. Что то, что ты построил вокруг себя, — разрушится. Что вода доберётся. Что внутри кольца — не безопаснее, чем снаружи. Что безопасности — нет.

Мальчик сел рядом с руинами. Потом начал строить заново. И в этом «заново» — если вслушаться — звучала вся история. Вся человеческая история.

И моя. Я строил заново дважды. Первый раз — когда пришёл в Симонопетра и решил, что монастырь будет стеной, которая наконец удержит. Второй — когда вышел оттуда и решил, что больше никогда не буду строить стен. Второе решение оказалось такой же стеной, как и первое, — только невидимой. Стена из убеждения, что ты свободен от стен, — самая крепкая