Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

самое, к чему всё ведёт. А потом, ночью, в келье, при свече, я обнаружил, что думаю не о Боге. Я думаю о том, что геронда хвалил меня. И что братия смотрела с почтением. И что шесть часов — это больше, чем у брата Афанасия. И что, может быть, завтра — семь.

Я нырял — и не находил. И нырял снова. И снова не находил. И мне говорили: ныряй глубже. Постись строже. Молись дольше. Кайся горше. И я нырял, и постился, и молился, и каялся, — и каждый раз выныривал пустым, без рыбы, без Бога, без того ощущения, которое обещали книги и которое не приходило, — и вместо того чтобы спросить, может быть, я ныряю не туда, — я решал, что ныряю недостаточно глубоко.

И вот что было самым странным, — я это понял только потом, через много лет, когда перестал нырять и сел на берег, — самым странным было то, что чем усерднее я нырял, тем дальше оказывался от того, за чем нырял. Потому что каждое ныряние укрепляло во мне того, кто нырял. Каждый пост укреплял постящегося. Каждая молитва укреплялась молящегося. Каждое покаяние укрепляло кающегося. И постящийся, молящийся, кающийся — это был не новый человек, не тот, кого ищет Бог, — это был всё тот же старый, только теперь в монашеских одеждах, только теперь с чётками в руках, только теперь с таким грузом собственной праведности на плечах, что под ним трещали кости.

Чайка пролетела надо мной — низко, я видел её жёлтые лапы, подобранные к брюху, и тень, скользнувшую по песку, — и улетела, и я проводил её взглядом и подумал, что когда-то знал одного человека, — впрочем, я знал многих таких людей, но этот стоял перед глазами яснее прочих, — человека, который сорок лет боролся со страстями. Сорок лет. Постился до обморока. Молился до потери голоса. Стоял на коленях, пока колени не кровоточили. И в конце этих сорока лет он был — я это видел, я помню его глаза — он был одним из самых несчастных людей, которых я встречал. Не потому что страсти победили его. А потому что он победил их.

Это был отец Серафим из Кутлумуша, старец, которого все на Горе считали святым. Я видел его однажды в трапезной — он сидел один, ел хлеб, и глаза у него были такие, как бывают у человека, который добрался до вершины и обнаружил, что вершина — пуста.

Победил — и обнаружил, что за победой нет ничего, кроме победителя, а победитель — всё тот же, только теперь гордый своим смирением, жестокий своим терпением, непрощающий в своём прощении.

Кто боролся? Он боролся. Его «я» боролось с его «я». Левая рука связывала правую. И когда правая была связана, левая праздновала победу, не замечая, что она — та же рука, того же тела, и что всё, чего она добилась, — это связать саму себя.

Мне вспомнился — опять обрывком — один из тех стихов, которые я когда-то знал наизусть и потом забыл, или думал, что забыл, а они, оказывается, лежали где-то на дне, как камушки, и теперь всплывали: что-то о том, что всё это имеет только вид мудрости — какой-то особый вид, — в каком-то самовольном, выдуманном служении, в каком-то изнурении тела, — и что всё это, весь этот арсенал набожности, ничего не стоит, ничего не даёт, ничему не помогает. Я не помнил, откуда это, — из посланий, кажется, — и не помнил точных слов, но помнил ощущение, с каким впервые это прочитал: ощущение человека, который всю жизнь копал колодец и вдруг услышал, что копает не в ту сторону.

Вид мудрости. Вот что это было. Вид. Видимость. Фасад. Мои посты выглядели мудро. Мои молитвы звучали мудро. Мои коленопреклонения производили впечатление. Но внутри — за фасадом — не было ничего, кроме того же «я», которое теперь не просто хотело быть центром мира, но хотело быть центром Божьего мира, хотело быть лучшим постником, лучшим молитвенником, ближайшим к Богу, — и в этом «ближайшим» было столько «я», сколько не было даже в тех, кто никогда не постился.

Баклан нырнул. Я проследил за ним: он исчез, и секунды потянулись, — одна, две, пять, семь, — и мне уже показалось, что он не вынырнет, что он ушёл слишком глубоко, — а потом он появился, далеко от того места, где нырнул, и в клюве у него была рыба, и он запрокинул голову и проглотил её целиком, и на его чёрном, мокром, некрасивом горле дёрнулся ком, — и я подумал, что баклан не гордится тем, что поймал рыбу. Что баклан не считает себя «хорошим бакланом» за то, что нырнул. Что в нём нет той отравы, которая превращает каждое действие в достижение, а каждое достижение — в повод для гордости. Он нырнул, поймал, проглотил. Всё. Никакого «я».

А я — я нырял за нужным состоянием себя, и каждый нырок был «я»: я молюсь, я пощусь, я стараюсь, я духовно расту. И этот рост был — как раковая опухоль: рост, который убивает то, в чём растёт. Я рос — и Бог уменьшался. Я укреплялся — и Он отдалялся. Потому что места для двоих в центре не бывает: или «я», или Он. И чем громче моё «я» заявляло о своей святости, тем тише становился Его голос, — до тех пор, пока я не перестал слышать Его вовсе и думал, что это Он ушёл, а на самом деле это я занял Его место.

Первосвященник, — вот о ком я думал, хотя это слово не приходило мне на ум, приходил только образ: человек в белых одеждах, безупречный, непогрешимый, знающий Писание наизусть, служащий в храме каждый день, — и этот человек, когда пришёл Тот, о Ком говорило Писание, — этот человек посмотрел на Него и сказал: убить. Не потому что был злым. А потому что Пришедший угрожал тому, что первосвященник считал собой: своей праведности, своему положению, своему «я», выстроенному из сорока лет безупречного служения. И тот, кто пришёл, сказал: «Ты — не это. Ты — не твоё служение, не твои посты, не твоя праведность. Ты — Мой». И первосвященник не вынес этого. Потому что если «я — Твой», то «я» больше не центр. А если «я» не центр, то сорок лет — зря. А если зря — то кто я?

Две чайки дрались из-за чего-то — я не видел из-за чего, может быть, рыба, может быть, просто кусок водоросли, —