Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

Вода коснулась моей правой ступни. Холодная. Я не отдёрнул ногу.

Холод поднялся по щиколотке — нет, я преувеличиваю; вода едва покрывала пальцы ног, — но ощущение было ясным: граница пройдена. То, что подступало, — дошло. И в этом прикосновении не было ничего грозного. Было — как когда кто-то берёт тебя за руку в темноте, и ты вздрагиваешь, а потом узнаёшь руку.

Тот, Кто берёт на Себя грех мира. Тот, Кто не защитил Себя, чтобы защитить меня. Два образа, которые не должны совмещаться в одном Лице, — Пастырь и Агнец, Ведущий и Ведомый на заклание, — и стоят. И в этой несовместимости, в этой невместимости в одну мысль — самое точное знание о Нём: Он больше любой мысли. Он — то, что остаётся, когда мысль сдаётся.

Потому что Он — взял. Вот что было в сердцевине, под всеми словами, под всеми образами. Он — взял. То, что я не мог нести, — Он взял. То, что я не мог снять с себя, — Он снял. Не я разобрал стену — Он разобрал. Не я рассеял тень — Он рассеял. Не я вошёл в воду — вода пришла ко мне. И то, что прилив унёс — следы на песке, руины детского замка, следы тех двоих, что играли здесь утром, всё, что было построено и рухнуло, — Он унёс. Не карая. Не осуждая. А — принимая.

На воде, в двадцати шагах от берега, лежала полоса света — яркая, слепящая, как будто кто-то положил на поверхность моря лезвие из чистого золота. Она протянулась от горизонта почти до моих ног — и я не мог смотреть на неё прямо. Смотрел чуть левее, туда, где вода была тёмной, и полоса дрожала на границе зрения, и чем пристальнее я вглядывался, тем быстрее она ускользала. Но стоило отпустить взгляд, расфокусировать глаза, позволить им отдыхать — и она являлась вся, от края до края, великолепная, невыносимая, тихая.

Вера. Не моя — Его. Не от меня — от Того, Кто прошёл сквозь смерть и не был ею удержан. Та самая, о которой написано: драгоценнее золота гибнущего, хотя и огнём испытываемого. Я знал теперь, что значат эти слова, — не книжным знанием, а тем, которое входит через ожог. Каждая скорбь сжигала во мне что-то — но не её. Убеждения сгорали. Привычки сгорали. Образ себя — сгорал. И когда огонь прошёл через всё, что могло гореть, — осталось то, что гореть не может: как после пожара в ювелирной мастерской сгорают верстаки, и ткань, и бумага, и деревянные полки, — а в пепле лежит золото, чище, чем было, потому что огонь снял с него то, чем его покрывали руки.

Сгорел Нектарий. Сгорел монах с его клобуком и чётками, с его клеймом смирения, выжженным на лбу так глубоко, что он принимал его за родимое пятно. Сгорел тот, кто думал, что шесть часов на коленях приближают к Богу, — как будто Бог стоит в конце коридора и ждёт, пока ты доползёшь. Сгорело новое имя — то, которое дали люди, а не Тот, Кто знал моё имя до рождения.

Остался Никос. Тот, кем я был до пострига и после. Тот, кого Элени звала по имени, когда звала ужинать, и кого Он звал по имени раньше, чем Элени. Остался — не пустым. Не тем голым, испуганным человеком, который прячется за кустами и говорит: убоялся, потому что наг. А — облечённым. Облечённым в то, чего не шили руки и не кроили ножницы. В праведность, которой я не достигал. В освящение, которого не заслужил. В искупление, которое не оплатил. Всё — дано. Всё — взято Им на Себя. Я стоял с пустыми руками, и пустые руки оказались единственным, что нужно. Потому что полные руки не могут принять.

И вот что я понял — там, на берегу, в послеполуденном свете, с мокрыми ногами, с горстью рассыпавшегося песка: вера — это не часть меня. Вера — это я. Не «я имею веру», как имеют вещь, которую можно потерять. А — я есмь моя вера. Она — то, что остаётся, когда всё остальное сгорает. Она — единственное во мне, что не от земли: мост, переброшенный через пропасть, которую я не перепрыгну ни усердием, ни аскезой, ни тысячью поклонов, — мост, который я не строил, а обнаружил уже стоящим, уже переброшенным, уже несущим мой вес, когда я ещё думал, что стою на краю. Вера — это божественное во мне, единственное, что переживёт огонь, единственное, чему принадлежит небо, — не потому что я заслужил небо, а потому что вера — оттуда, и через неё небо присутствует здесь, на этом берегу, в этом теле, в этом послеполуденном свете.

А вера моя — это Он во мне. Не рядом, не на берегу, не в храме за каменными стенами, — а внутри, в том месте, где кончается «я думаю» и начинается «я знаю». Уже не я живу, — и эти слова я повторял десятилетиями, не понимая, что они означают буквально, именно буквально, без метафоры, без фигуры речи: не я — источник того, чем живу. Он — источник. И жизнь, которой я живу, — Его жизнь во мне. Ветвь не производит сок; сок приходит из лозы; ветвь только несёт его и приносит плод, который тоже не её, — и в этом «не её» нет умаления, а есть наконец правда, от которой делается легко, как делается легко, когда снимаешь груз, который нёс так долго, что забыл, каково без него.

Прилив забрал ещё полшага берега. Камни, утром лежавшие высоко, теперь торчали из воды, как головы купальщиков. Водоросли, утром сухие и ломкие, набухли, позеленели, стали скользкими и живыми. Весь берег стал другим. Не потому что берег изменился. А потому что вода пришла. И вера — та, которая не от меня, та, которая дана в Писании, засвидетельствована Духом, прокалена скорбями, — вера эта росла. Не я растил её. Она росла сама — из того, что было посеяно без моего ведома и без моего согласия.

Всё, что происходило, — всё, что казалось бедой, утратой, поражением, — всё это было огнём, испытывающим золото. Каждая скорбь не ломала веру — она жгла то, что верой не было. Жгла примеси: душевную надежду, что всё обойдётся; религиозную фантазию, что Бог обязан устроить мне хорошую жизнь; тайную торговлю — я Тебе пост,