Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

И я подумал — не впервые, но впервые так спокойно, так просто, без усилия доказать или опровергнуть, — я подумал, что, может быть, в этой пустоте, в этом «ничего» между ядром и электроном, в этом пространстве, которое наука не может заполнить объяснением, — может быть, там не пусто. Может быть, то, что держит всё вместе, то, что связывает без верёвок и действует без прикосновения, — это не сила в физическом смысле. Не закон в математическом смысле. А — воля. Одна воля. Одна-единственная, непрерывная, вездесущая воля, которая держит каждый атом, и каждую связь, и каждое мгновение, — и без которой всё рассыпалось бы, вернулось бы в то «ничего», из которого было вызвано.

Не Бог — в том смысле, что песчинка не есть Бог, и атом не есть Бог, и море не есть Бог. Но воля Божия — в том смысле, что ни одна песчинка не могла бы существовать ни одного мгновения без непрерывного акта этой воли. Что каждый атом держится не потому, что так устроена природа, а потому, что Тот, Кто вызвал его к бытию, продолжает желать его бытия. Прямо сейчас. В эту секунду. В эту песчинку, которую я беру двумя пальцами и подношу к глазам.

Я поднёс её. Она была крошечной, полупрозрачной, с одного края чуть темнее, — и я смотрел на неё и думал, что между атомами этой песчинки — пространство, и в этом пространстве — воля, и эта воля — не безличная сила, не слепой закон, а Тот, Кто сказал «Я есмь», — и значит, в моих пальцах, в этой крошечной, незначительной, одной из миллиардов песчинке — присутствие. Не символическое. Не метафорическое. А настоящее, буквальное, действующее прямо сейчас присутствие Того, Кто держит её в бытии.

И если в песчинке — то и в песке. И если в песке — то и в воде, и в свете, который сейчас лежит на моей руке, тёплый, золотой, и в тени, и в этой мысли. И если в этой мысли — то во всём.

Всё — есть воля Божия.

Элени сказала однажды — за ужином, между прочим, как она говорит самые важные вещи, — сказала: «Знаешь, мне кажется, что Бог не делает чудес. Он просто не перестаёт делать обычное». И я подумал тогда, что она сказала это точнее, чем все книги, которые я прочёл.

Я отпустил песчинку. Она упала обратно — туда, откуда я её взял, и стала неразличимой, и я уже не мог найти её, она стала частью берега, частью целого, — и я подумал, что вот так и воля: она в каждом зерне, но ты не можешь отделить её от того, что она держит, не можешь взять волю в пальцы и рассмотреть, не можешь увидеть её отдельно от вещи. Она — не вещь. Она — то, благодаря чему вещи есть.

И если всё — воля, и если воля — Его, и если Он есть любовь, — то всё вокруг меня, прямо сейчас, в эту минуту, на этом берегу, — есть любовь. Не в сентиментальном смысле, не в том смысле, что всё приятно и хорошо, — а в том смысле, что за каждым атомом, за каждым событием, за каждым мгновением стоит воля Того, Кто не умеет не любить. Потому что любовь — это не то, что Он делает. Это то, что Он есть. И если Его воля — в каждом зерне песка, то и Его любовь — в каждом.

Прилив поднимался. Я видел это по воде — она стала ближе, чем была час назад, и то место, где утром стояли дети, было уже под водой, и следы — мои, детские, все следы утра — исчезли, смыты, растворены. Море забирало берег, медленно, настойчиво, без усилия, — и берег отдавал, так же медленно, так же настойчиво, так же без усилия. Ни море не боролось, ни берег не сопротивлялся. Одно наступало, другое отступало, — и в этом наступлении и отступлении был ритм, был порядок, была та неизбежная, ни от кого не зависящая правильность, которая есть во всём, что не придумано человеком.

И я подумал о переменах.

О том, как устроена жизнь: не прямой линией, не восхождением, не спуском, — а волной. Как этот прилив и отлив: вода приходит — вода уходит. Свет наступает — свет отступает. Радость приходит — радость уходит. Боль приходит — боль уходит. Здоровье и болезнь, покой и тревога, близость и одиночество, — всё движется этим ритмом, этим дыханием, этим вечным чередованием, в котором одно сменяет другое, и другое сменяет первое, и нет ничего постоянного, кроме самой смены.

Мы называем одну половину этого ритма «добром», а другую — «злом». Здоровье — добро, болезнь — зло. Радость — добро, печаль — зло. Покой — добро, тревога — зло. И всю жизнь мы бежим от одной половины к другой, от зла к добру, от тёмного к светлому, — и думаем, что если добежим, если схватим, если удержим, то ритм остановится, и останется только светлое, только хорошее, только здоровое, — и мы наконец будем в безопасности.

Но ритм не останавливается. Прилив не бывает без отлива. Вдох не бывает без выдоха. День не бывает без ночи. И каждый раз, когда тёмное сменяет светлое, мы страдаем, — не от самого тёмного, а от того, что ждали, что оно не придёт. Что вот теперь-то — после этого лекарства, после этой молитвы, после этого решения — тёмное кончится навсегда, и начнётся вечный день.

Но вечный день — не в ритме. Вечный день — за ритмом.

Море поднималось. Вода коснулась камня, лежавшего в десяти шагах от меня — большого, плоского, вросшего в песок, — обошла его с двух сторон и соединилась за ним, и камень стал островом, маленьким, нелепым островом, торчащим из воды на ладонь, — и через минуту вода покроет его, и он станет частью дна, и ничего не изменится, только вода станет чуть глубже в том месте, где он лежит.

Я думал о дереве — о том дереве, о котором думал утром, о дереве познания. Познания добра и зла. Не познания добра — и отдельно — познания зла. А познания добра-и-зла, одного целого, одного ритма, одного чередования. Это было не два дерева — «дерево добра» и «дерево зла». Это было одно дерево: дерево ритма, дерево двойственности, дерево «вдох-выдох», «прилив-отлив», «свет-тьма». Вкусить от