Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

Как солнце влечёт подсолнух, как рыба влечёт чайку, как… — и я не договорил мысль, потому что она была слишком простой для того, чтобы её договаривать, и слишком важной для того, чтобы её засорять словами.

Как Бог влечёт душу. Не приказом. Не угрозой. Не обещанием награды за правильное ныряние. А — красотой. Своей красотой, которую Он являет, когда хочет и кому хочет, — и тот, кому является, падает, как чайка, без промежутка, без зазора, — не потому что решил, а потому что увидел, и после того, как увидел, — не мог иначе.

И всё моё ныряние, все мои годы самовольного служения, — они были попыткой увидеть то, что можно увидеть только тогда, когда Он покажет. Я нырял в мутную воду и искал блеск серебра, а серебро не было в воде, серебро было — в Его руке, и Он показывал его, когда хотел, и тому, кому хотел, и никакое ныряние не могло ускорить этот момент, и никакое изнурение тела не могло его приблизить.

Солнце стояло уже высоко, и камни, на которых сидели бакланы, блестели, и вода вокруг них была зелёная и прозрачная, и я видел дно — песок и камни, — и подумал, что вот сейчас, в эту минуту, я вижу дно, не ныряя. Просто сижу на берегу и вижу. Потому что вода прозрачная, и свет правильный, и мне не нужно погружаться, чтобы увидеть то, что и так видно, — если сидеть тихо, и смотреть, и не мутить воду своими ногами.

Я взял камушек. Подержал его в руке. Почувствовал тепло — камень нагрелся на солнце, пока лежал рядом со мной. Нагрелся сам. Я не грел его. Солнце грело.

Бросил.

Глава 8. Прилив

Прилив подкрался, пока я думал о другом. Так бывает с тем, что важнее всего. Оно не приходит, когда ты смотришь. Оно приходит, когда ты отвернулся.

Солнце перевалило через зенит и стояло теперь за моим левым плечом, и свет изменился так, как меняется голос человека к вечеру: стал ниже, гуще, теплее. Утренний свет обнажает вещи; послеполуденный — одевает их. Песок, который утром был просто жёлтым, отливал теперь медью. Вода, утром серо-зелёная, потемнела до цвета бутылочного стекла. И тени — мокрые, длинные, определённые — легли от каждого камня, от каждой складки песка, от моих собственных рук, лежавших на коленях.

В этом свете мне стало видно то, чего я не видел утром.

Всё утро я разбирал. Камень за камнем, слой за слоем — снимал с себя то, что считал собой. Свобода воли — снял. Контроль — снял. Стена — рухнула. Тень — рассеялась. Образ себя — оплыл, как песочная стена под волной. Я добросовестно разобрал всё, что мог, и сидел теперь среди руин — не в горе, нет, а в той странной лёгкости, которая наступает, когда нечего больше терять.

Но под всеми слоями должно быть что-то. Нельзя только снимать. Нельзя только разбирать. Под одеждой — тело. Под коркой — сердцевина.

Многие созерцания умеют снимать. Я знал это по опыту — не книжному, а тому, который входит через кожу, через бессонницу, через годы. Один источник давал покой: тишину ума, прекращение суеты, выход из тесной комнаты на открытое поле. Другой давал ясность: мир, увиденный без пелены, без ярлыков, без «доброго» и «злого». Третий обещал растворение, и растворение было сладким: больше нет границ, нет «я» и «не-я», есть только поток, только дыхание, только свет. Я пил. Жажда утихала. И возвращалась. Утихала — и возвращалась. Как утихает жажда от морской воды: на секунду кажется, что напился, а потом сушит сильнее прежнего.

И я не скажу, что они лгали. Они были честны — в своей части. Покой был настоящим. Ясность была настоящей. Снятие ложного «я» — настоящим, и необходимым, и верным, как верен первый надрез хирурга, который вскрывает рану, чтобы она могла очиститься. Ошибка была не в надрезе. Ошибка была в том, что надрез объявляли исцелением. Что чистое поле, оставшееся после того, как стены разобраны, объявляли домом. Что растворение принимали за прибытие, а отсутствие боли — за присутствие жизни.

Но поле — не дом. Стоять на пустом поле, освобождённым и ничьим, — прекрасно, и я не отнимаю этого у тех, кому довольно поля. Но мне было недовольно. Мне было мало — не иметь стен. Мне нужно было — прийти куда-то. Мне нужно было не пустое «не-я», а полное «я» — но такое, которое не мною наполнено.

Мне было двадцать. Храм Святого Димитрия в Салониках, июльская жара, запах ладана и раскалённого камня. Я зашёл — не помню зачем, может быть, от жары, может быть, по привычке, оставшейся от матери. Стоял перед иконой. И — хлынуло. Не свет, не голос, не видение — а присутствие, от которого подкосились ноги. Как будто кто-то стоял за моим правым плечом, и знал меня, и ждал, и дожидался именно этого полудня, этого храма, этого двадцатилетнего юноши, который зашёл от жары.

Касание было настоящим. Я не сомневаюсь в нём и сейчас. Оно было похоже — если искать сравнение в вещах, а вещи всегда беднее того, что они пытаются передать, — оно было похоже на то, как мокрая глина ложится на гончарный круг: тяжело, точно, неотменимо, — и ты чувствуешь, что рука, которая положила, знает форму, которой ещё нет, и будет вести тебя к ней, хочешь ты того или нет. Но то, что я сделал с этим касанием потом, — вот где началось искажение. Потому что касание произошло в храме — и я решил, что оно принадлежит храму. Что храм — его адрес. Что если хочешь снова ощутить то, что ощутил, — иди в храм, и глубже, дальше, в монастырь, на Гору, в келью над обрывом, и там, в правильном месте, в правильном облачении, с правильными словами, — там найдёшь Его снова. Через три месяца я прочёл Евангелие четыре раза. Через год стоял на пристани Уранополиса с рюкзаком. Через полтора — был пострижен.

Пострижен. Я думал об этом слове, сидя на берегу. Они остригли мне волосы и дали новое имя — Нектарий — и одели в чёрное, и я принял всё это как рождение, как начало новой жизни. Но чем дольше я сидел на песке, тем яснее видел: это было не рождение. Это был спектакль. Тщательно срежиссированный, с тысячелетней историей, с костюмами