Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

посмотрел на неё с торжеством. Но я видел — и он, может быть, тоже видел, хотя не хотел видеть, — что прилив поднимается. Что каждая следующая волна чуть длиннее предыдущей. Что стена, какой бы высокой она ни была, какой бы далёкой от воды, — стена на берегу прилива.

В самой сердцевине страха — я добрался до неё не сразу, а через годы, через тот медленный процесс, который невозможно ускорить, — в самой сердцевине страха лежит не опасность. Лежит — разделение. То самое разделение, о котором я размышлял утром, глядя на камень: знание добра и зла не как мудрость, а как рана.

Знать добро и зло — не просто различать их, а жить внутри этого различения, определять каждое мгновение как «хорошо» или «плохо», как «безопасно» или «опасно», как «правильно» или «неправильно». Это и было древо: не яблоня, не фрукт, не нарушение запрета, — а способ видеть мир. Способ, в котором всё рассечено надвое, и ты стоишь между двумя половинами, и каждую секунду должен определить, на какой ты стороне, и бежать от одного к другому, и бежать от другого к одному, — без остановки, без покоя, без возможности сказать: довольно.

Утрата — зло. Обретение — добро. Одиночество — зло. Близость — добро. Неизвестность — зло. Определённость — добро. И мы бежим от одного к другому, и добро ускользает, и зло настигает, и мы бежим снова, — и каждый бег подтверждает: мир устроен так, что ты должен бежать, должен бороться, должен строить стены, должен контролировать, — потому что если остановишься, зло настигнет.

Но что, если сам бег и есть беда? Что, если разделение на добро и зло, на безопасное и опасное — не способ защититься, а способ страдать? Что, если древо познания — не источник мудрости, а источник того самого круга, из которого нет выхода, пока ты внутри?

Я перестаю бежать. Не перестаю жить — перестаю делить жизнь на добро и зло. Не перестаю чувствовать — перестаю считать чувство врагом. Не перестаю терять — перестаю считать утрату приговором.

Это звучит просто. Это было невыносимо трудно. Потому что весь механизм — слово, ярлык, приговор, будущее, тело, круг — работает быстрее, чем я успеваю заметить, и к тому моменту, когда я говорю себе «перестань делить», деление уже произошло, ярлык уже наклеен, тело уже сжалось.

Но — и вот это было открытием, тихим, почти неприметным, как тот рассвет, который наступил не оттуда, откуда я ждал, — но: я не обязан верить механизму. Механизм работает. Мысли приходят. Ярлыки клеятся. Тело сжимается. Всё это — происходит. Но я — тот, кто видит, что это происходит, — я не обязан соглашаться. Не обязан принимать ярлык за истину. Не обязан принимать приговор за факт. Не обязан входить в круг только потому, что круг запустился.

Механизм — не я. Страх — не я. Мысль о том, что «это катастрофа», — не моя мысль; это мысль механизма, мысль круга, мысль древа познания добра и зла, — а я, тот, кто сидит на берегу и бросает камушки, — сейчас я смотрю не от древа. С другой перспективы. С того угла зрения, которое было до древа, и будет после древа, и которое не знает разделения, потому что знает что-то иное: бытие, которое не добро и не зло, а истина.

Девочка встала и подошла к брату. Он всё ещё строил — яростно, безмолвно, с красными от песка ладонями. Она постояла рядом, посмотрела на стену, потом на море, потом на брата. И сказала:

— Янис, пойдём купаться.

Он не ответил. Он утрамбовывал.

— Янис.

— Подожди, — сказал он. — Я ещё не закончил.

Она постояла ещё мгновение. Потом повернулась и пошла к воде. Одна. И вошла — по щиколотки, по колени, — и стояла там, и смеялась, когда волна толкала её в живот, и я увидел это с такой отчётливостью, что перехватило дыхание: вот два способа. Строить стену — или войти в воду. Защищаться от того, что приходит, — или войти в то, что приходит.

Она не боялась воды. Вода была холодной, и волны были сильнее её, и она была маленькая, и ей было пять лет, — и она не боялась. Не потому что не знала опасности, а потому что отец сидел на берегу, и она знала, что он сидит, и этого было довольно. Она могла войти в воду, потому что кто-то оставался на берегу.

Элени не боялась моего возвращения. Она открыла дверь — и вошла в то, что пришло. Без стены. Без условий. Без вопроса «а вдруг снова уйдёшь». Она знала что-то, чего я не знал: что бояться нужно не волны, а стены.

А мальчик строил стену, потому что не смотрел на отца. Он смотрел на волну.

Между ними — между тем, кто смотрит на волну и строит стену, и тем, кто смотрит на Отца и входит в воду, — между ними пролегала та самая пропасть, которую каждый из нас пересекает, если пересекает. И пересекает не потому, что становится смелее, и не потому, что волны становятся тише, — а потому, что однажды поднимает взгляд и видит не волну, а Того, Кто сидит на берегу.

Совершенная любовь изгоняет страх. Не борьба со страхом изгоняет страх. Не контроль страха. Не понимание страха. Не стены вокруг страха. А — любовь. Только любовь.

Но — и тут я ощутил ту давнюю тяжесть, уже далёкую, уже почти чужую, как ноет старый шрам в сырую погоду, — но как принять любовь, если всё, чему ты научен, говорит, что ты её недостоин? Мне говорили: ты недостоин. Говорили мягко, с любовью, с тем особенным монашеским сочувствием, которое убивает нежнее ножа. «Мы все недостойны, брат Нектарий». И это «мы все» звучало утешением, а было — приговором, потому что означало: так будет всегда. Как отвориться для того, что исцеляет, если тебе годами внушали, что открытость — слабость, и что ты должен сначала заслужить, сначала очиститься, сначала достичь, — и только потом, быть может, Бог соблаговолит?

Мы защищаемся от мира — и от Бога. Потому что Бог тоже кажется опасным. Он может потребовать то, чего мы не хотим отдавать. Может призвать туда, куда мы не хотим идти. Может разрушить то, что мы строили. Может — и это страшнее всего — может посмотреть и увидеть то, что мы не хотим, чтобы кто-нибудь видел: что под стенами — ничего. Что замок пуст. Что внутри кольца — только страх.