Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

они кричали и хлопали крыльями, и клювы их мелькали, острые и жёлтые, и это длилось секунд десять, а потом одна из них улетела, а вторая осталась и съела то, из-за чего был весь шум, и оказалось, что это был кусок хлеба, размокший, серый, никчёмный.

Я думал о том, что ушёл из всего этого. Не из Бога — из системы. Из монастыря, из правил, из постов, из коленопреклонений, из чёток, из той бесконечной машины, которая перемалывала мою жизнь и выдавала на выходе вид мудрости, только вид, только видимость, — и когда я ушёл, то думал, что ухожу от Бога тоже, потому что мне так объяснили: Бог — здесь, в храме, в таинствах, в правилах, — и если ты уходишь отсюда, ты уходишь от Него.

И я ушёл. И годы прошли. И я забыл почти всё, — или думал, что забыл, — и жил так, как живёт человек, который устал верить и решил просто жить, — и это «просто жить» было огромным облегчением, как облегчением бывает снять тяжёлую мокрую одежду и стоять голым на ветру: холодно, но легко, и ничего не давит, и ничего не мокнет.

Первое, что я сделал после ухода, — поехал в Перею. Не к матери, не к друзьям, — к ней. Стоял у двери и не звонил. Потом звонил и не дышал. Потом она открыла и сказала «Никос», и я понял, что годы ныряния в Бога были годами бегства от этого лица. От этого голоса. От этого имени, произнесённого так, как будто меня ждали. Бог, которого я искал в посте и молитве, — стоял в дверном проёме, в домашнем платье, с мокрыми после мытья руками, и говорил: «Входи».

Но сейчас, на берегу, — и это было странно, и я не понимал, почему именно сейчас, почему именно здесь, — сейчас забытое начало всплывать. Не целыми блоками, не страницами, а осколками, обрывками, как обломки после кораблекрушения: то начало фразы без конца, то середина стиха без начала, то слово, отдельное, без контекста, но почему-то звучащее так, как будто в нём — весь контекст.

«Кто может спастись?» И ответ, который я не помнил точно, но помнил интонацию, помнил, что в ответе было нечто окончательное, нечто, закрывающее дверь: невозможно. Человекам — невозможно. Не трудно, не маловероятно, не «при усердии возможно», — а невозможно. Точка. Дверь закрыта. Ты — не можешь.

Тогда, когда я это впервые прочитал, эти слова прошли мимо. Они не попали в цель, потому что я был занят: я строил свою святость, я нырял за Богом, и мне некогда было слушать, что нырять — бесполезно. Я прочитал «невозможно» и подумал: «Ну, в общем смысле — да, но с Божьей помощью…» — и продолжил нырять. Продолжил строить. Продолжил изнурять тело, которое и без того было изнурено, — в том надуманном служении, которое, оказывается, ничего не стоило.

Но сейчас — на берегу, после стольких лет, после ухода, после забвения, — сейчас это «невозможно» стояло передо мной, как камень, и я видел его ясно, и видел, что оно не жестокое. Оно — освобождающее. Потому что если невозможно — значит, можно перестать пытаться. Можно сесть на берег. Можно положить чётки. Можно перестать нырять.

Второй обрывок пришёл следом за первым, как волна за волной: Дух — как ветер. Дышит, где хочет. Не где ты хочешь, не куда ты направляешь, не когда ты решаешь, — а где хочет. И слышишь голос его, — да, слышишь, — но не знаешь, откуда приходит и куда уходит. Не знаешь. Не контролируешь. Не управляешь. Ветер — не дело твоих рук. Ветер — приходит.

Я вспомнил, как Никодим спрашивал: «Что мне сделать, чтобы родиться свыше?» — и ответ был: ничего. Ты не можешь это сделать. Это делается с тобой. Ты не рождаешь себя. Тебя рождают. Ты не приходишь к Отцу. Тебя приводят. Это так же окончательно, как «невозможно», — и в этой окончательности, в этом захлопнутом ответе, где человеку не оставлено ни щели для его усилия, — в этом было не отчаяние, а покой. Тот самый покой, который я искал и не находил, потому что искал его в усилии, а он был — в прекращении усилия.

Баклан сидел на камне и сушил крылья. Чёрный крест на фоне моря. Он не думал о рыбе. Он не планировал следующее ныряние. Он — сох. И в этом высыхании, в этих расставленных крыльях, в этом неподвижном ожидании, когда перья высохнут и можно будет нырнуть снова, — в этом было что-то, что я бы раньше назвал ленью, а теперь называл — доверием. Баклан доверял тому, что перья высохнут. Он не помогал им. Не ускорял процесс. Не тревожился, что они высохнут недостаточно. Он сидел и ждал, и ветер делал своё дело, и солнце делало своё, и ему не нужно было ничего добавлять.

Мне было горько — и сладко одновременно, и я не мог разделить эти два вкуса, как не можешь разделить соль и воду в море. Горько — потому что годы. Потому что столько лет я нырял, и изнурял себя, и думал, что этим покупаю что-то, зарабатываю что-то, приближаюсь к чему-то, — а оказалось, что покупать нечего, и зарабатывать нечем, и приближаться некуда, потому что Он — уже здесь, уже рядом, уже ближе, чем моё собственное дыхание, — и все мои ныряния были бегством от Того, к Кому я думал, что бегу.

И сладко — потому что свобода. Потому что если не нужно нырять — можно сидеть на берегу. Потому что если невозможно — значит, не моё дело. Потому что если ветер дышит, где хочет, — мне остаётся только одно: подставить лицо ветру. И ждать. И не делать ничего, кроме этого ожидания, которое — не пассивность, не лень, не равнодушие, — а то, что баклан делает на камне: сидит, расправив крылья, и позволяет ветру и солнцу делать то, чего он сам сделать не может.

Чайка снова упала — другая, или та же, я не различал, — и снова точно, и снова с рыбой, и я подумал: вот. Она не заработала эту рыбу. Она не заслужила её постом и молитвой. Она увидела — и красота увиденного, блеск серебра в зелёной воде, — сделала остальное. Красота — влечёт. Не принуждает, не командует, не вознаграждает за усилие. Влечёт.

Как Элени влекла меня — не требуя, не упрекая, не ожидая даже, а просто — будучи собой. Будучи ладонью на странице. Будучи голосом, который говорит твоё имя так,