Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

и декорациями, с ролями, расписанными до последнего поклона, — спектакль, в котором человеку говорят: ты умер для мира, — а на самом деле дают ему новую, более изощрённую роль. Потому что монах, «смиренный инок», — это ведь тоже табличка. Тоже определение после «я». Тоже стена — только из кирпичей потяжелее: из поста, из правила, из послушания, из того особенного монашеского смирения, которое гордится собой так тихо, что принимает свою гордость за тишину.

Они сами дают себе новое имя — сами, своими руками, своим решением, — хотя в Писании новое имя даёт только Тот, Кто знает тебя до рождения, и даёт его не на постриге, а в вечности, и не произносит вслух, а вкладывает в белый камень, который никто не прочтёт, кроме получившего. Сами выбирают костюм. Сами строят декорации — иконы, лампады, каменные стены толщиной в руку, — и за этими декорациями разыгрывают пьесу о смерти ветхого человека, не замечая, что ветхий человек сидит в первом ряду и аплодирует, потому что лучшего укрытия, чем монашеская ряса, он не мог бы себе и пожелать. Ряса, клобук, чётки, поклоны — всё это не снимало «я», а укрепляло его, давало ему новый, более прочный панцирь, более убедительную историю о себе. Я был не Никос, оставивший всё, — я был Нектарий, оставивший всё, и в этом «оставившем всё» пряталось такое самодовольство, что его хватило бы на десятерых мирян.

А Тот, Кто коснулся меня в храме, — Он не был в рясе. Он не был в правиле. Он не был в декорациях. Он был — до них и помимо них, и когда я вышел из монастыря, Он не остался внутри. Он ушёл со мной — или, вернее, Он и не входил; Он ждал снаружи, пока я искал Его внутри стен, которые сам же и возвёл.

Мокрый песок пах иначе, чем сухой, — тяжелее, глуше, с той йодистой нотой, которая бывает только у моря. Я наклонился и набрал горсть — мокрого, плотного, холодного, — и сжал, и он сохранил форму кулака, с бороздками от пальцев, с отпечатком каждой складки кожи. Подержал. Потом разжал ладонь — и он лежал на ней, слепок моей руки, — и медленно, по краям, начал оседать, осыпаться, терять очертания.

Через минуту от формы не осталось ничего. Просто горка песка на ладони.

Мои убеждения — песок. Мои привычки — песок. Мой характер, мои страхи, мои надежды, привязанные к определённым исходам, — песок. Всё это рассыплется. Убеждения, в которых я был уверен десять лет назад, — где они? Рассыпались. Страхи, которые казались непреодолимыми, — где? Осели. Образ себя, который я возводил так тщательно, — сначала «Никос-студент», потом «Нектарий-монах», потом «Никос-вернувшийся», — все оплыли. Всё — песок.

Но вера — нет. Вера не рассыпалась. Убеждения — моё имущество. Вера — моё существо. Имущество можно отнять и обменять. Существо — нет: оно и есть тот, у кого отнимают.

Она была во мне ещё до храма Димитрия — я только не знал ей имени. Она была в монастыре — под спудом обряда, под толщей аскетики, заваленная, как родник, заваленный камнями, но не иссякший. Она была со мной в ту ночь в съёмной комнате в Ано-Поли, когда я искал работу через год после ухода. Я лежал в темноте и не мог молиться, потому что молитва была слишком перевязана с чётками и поклонами, и мне казалось, что без них она не работает, как не работает замок без ключа.

Я лежал — пустой, выпитый, как бутылка, которую перевернули и стряхнули. Из монастыря я ушёл от Бога — потому что Бог и монастырь казались мне одним. Обряд заслонил Того, Кого обряд должен был являть; иконы заслонили Лицо, которое они изображали; мощи, лампады, всенощные, — всё это стало стеной между мной и Тем, Кто коснулся меня в двадцать лет, и я не мог уже отличить касание от стены, и ушёл от обоих.

И вот лежал в темноте, без чёток, без иконы, без правила, без стены, — и в эту пустоту хлынуло то же самое. Тот же, Кто в храме Димитрия. Но теперь — без посредников. Без декораций. Без облачения. Чистое присутствие, от которого перехватило горло — не потому что страшно, а потому что наконец. Как если бы все пятнадцать лет я слушал Его голос через стену, через камень, через метровую кладку монастырских правил, — и вот стена рухнула, и голос оказался рядом, совсем рядом, ближе, чем собственное дыхание. И я узнал его — не ухом, а тем местом в рёбрах, где живёт знание, которое старше слов, — узнал, как узнают в толпе шаги того, кого ждали, не по звуку, а по тому, как меняется воздух.

Прилив поднялся ещё. Вода была теперь в трёх шагах от моих ног, и берег вокруг меня сузился, и то, на чём я сидел утром, стало островком сухого песка посреди наступающей воды. Не страшно. Не тревожно. Просто — вода пришла. Просто — берег стал меньше, а море — больше.

Вера — та, которая осталась, когда всё рассыпалось, — вера эта была не абстрактной. Не верой «в нечто». Не верой «в высшее начало». Не верой «в справедливость мироздания». А верой — в Того, Кто взял на Себя то, что я не мог нести. В Того, Кто был предан за мои преступления и воскрес, чтобы я был оправдан. В Того, Кто сказал: Я есмь хлеб жизни, — и это были не слова учителя, а слова Того, Кто Сам есть то, что даёт. В Того, Кто сказал: Я есмь дверь, — и дверь эта не отворялась моим усилием, а была отворена до меня и для меня. В Того, Кто сказал: Я есмь лоза, а вы ветви, — и соки, текущие во мне, не мои, и плоды, а они есть, ибо не могут не быть, даже если я их не вижу, — они не мои, и жизнь, которой я живу, — не моя.

Я произнёс это беззвучно, одними губами, глядя на воду, — и слова были тёплыми, как камушек, нагретый послеполуденным солнцем.

Это была не вера в неведомого бога. Это была вера в Того, о Ком написано, — в каждом слове Писания, от первого стиха до последнего, — и Писание не врёт, и не приукрашивает, и не нуждается в поправках ни одного собора и ни одного геронды. Учение, доктрина, слово — всё это не мешает вере; всё это и есть вера, облечённая в речь, — потому что Он Сам назвал Себя Словом,