Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

Ты мне благодать. Всё это горело, и было больно, невыносимо больно, я не стану притворяться, что это легко, — но когда пепел остыл, под ним лежало золото, и золото было чистым, и золото было — верой. Испытанной. Прокалённой. Драгоценнее гибнущего золота, хотя и огнём испытываемого, — так написано, и я знал теперь, что эти слова пахнут гарью, что их автор писал не чернилами, а углём, оставшимся после пожара, которым была его собственная жизнь. Вера, прошедшая через огонь, не блестит, как новая монета; она матовая, тяжёлая, тёплая на ощупь, — и в ней нет ничего показного, — но если положить её на ладонь, рука чувствует: вот настоящее. Вот то, что не расплавилось.

Испытание произвело стойкость. Стойкость — испытанный характер. Испытанный характер — уверенность. Не ту уверенность, которая от удачи, и не ту, которая от гордости, — а ту, которая не постыжает, потому что корень её не во мне, а в Том, Кто излил Себя в моё сердце.

Солнце опустилось ещё, и тень моя на песке вытянулась, длинная, непохожая на меня.

Он был во мне всё утро. В том месте, где вера. В том месте, откуда я смотрел на камень, и на волну, и на детей, — и видел в них Его, потому что смотрел Его глазами, хотя думал, что своими.

Мир невечерний. Радость несказанная. Сила в немощи. Крепость в изнеможении. Надежда, пребывающая внутри. Хлеб, от которого не голодают. Вода, от которой не жаждут вовек. Дверь, отворённая прежде, чем я подошёл. Путь, проторённый прежде, чем я ступил. Истина, которая не меняется, сколько бы ни менялся я. Жизнь, переливающаяся через край. Лоза, и корень, и сок, и плод. Альфа начала. Омега конца. Камень краеугольный — и венец здания. Глава тела — и полнота, наполняющая всё во всём.

Слова кончились. И это было правильно. Он — то, что остаётся, когда слова кончаются, и Он же — каждое слово Писания, в котором слова начинаются заново. Он — Слово, которое больше слов и которое стало словами, чтобы я мог услышать. Он — тепло в груди, которое не уходит, и рука в темноте, которую узнаёшь, и голос, который говорит: ты — Мой.

Я встал. Колени затекли — я сидел дольше, чем думал, — и первые шаги были неуверенными. Песок хлюпал под ногами: тёплый сверху от солнца, холодный внутри от воды. Я пошёл вдоль берега — медленно, без направления, просто чтобы идти.

Берег преобразился. Утренний — широкий, сухой, с далёкой кромкой воды — сузился вдвое. Вода забрала то, что было её. Руины детского замка исчезли. Следы — мои и детские — исчезли. Всё, что утро оставило на песке, — прилив унёс. Берег был чистым. Не потому что кто-то вымыл его. А потому что вода пришла, и вода забрала, и берег остался — новым.

Маленькая волна набежала и тронула мне ступни. Холодная. Нежная. Ничего не требующая.

Я остановился. Посмотрел на горизонт. Горизонт был пуст от предметов и полон светом. И от этой полноты мне стало хорошо — тем хорошо, которое не от правильного ответа, а от того, что вопросов больше нет. В тот день вы не спросите Меня ни о чём, — и этот день, кажется, наступил, и наступил не потому что я нашёл все ответы, а потому что вопросы растворились, как растворяются следы на песке, когда прилив забирает берег.

Вода пришла. Прилив состоялся. Берег обновился. И всё это произошло не «пока» и не «в то время как» — а через. Через камень, и волну, и детей, и стену, и тень, и свет, и Писание, и скорбь, и время за стенами, и ночь в пустой комнате, — через всё это Он шёл ко мне. Или — я шёл к Нему. Или — никто никуда не шёл, потому что всё уже совершилось, — совершилось в тот полдень на холме за городскими стенами, когда Он произнёс это слово и опустил голову, — а я видел совершённое только теперь, изнутри времени, с этого берега, из этого тела, как видят мозаику, отойдя наконец на нужное расстояние: камушки были на месте всегда, но лицо проступило только сейчас.

Просто — вера.

Глава 9. Пространство

Свет изменился. Я не заметил когда — наверное, постепенно, пока я думал, — но теперь он был другим: не белым, не утренним, а золотистым, тяжёлым, как мёд, как будто воздух загустел и стал видимым. Тени стали длиннее. Песок, который утром был одного цвета — серо-жёлтого, ровного, — теперь был двух: тёплый, янтарный, где лежал свет, и холодный, синеватый, где лежала тень. Граница между ними была чёткой и неподвижной, и я сидел на этой границе, и одна рука была в тепле, а другая — в прохладе, и я чувствовал это различие так ясно, как будто между моими руками проходила стена, — хотя никакой стены не было, была только линия, невидимая, проведённая солнцем, углом его падения, вращением земли.

Я смотрел на песок между руками — на ту полосу, где тепло переходило в холод, — и думал о том, что происходит в этой полосе. Не на уровне ощущения — ощущение было простым: тепло здесь, холод там, — а на уровне того, что внутри. Внутри песка. Внутри песчинки. Внутри атома, из которого состоит песчинка.

Я читал когда-то — давно, в другой жизни, в те годы, когда читал всё подряд, от физики до мистики, от квантовой механики до отцов пустыни, — я читал, что внутри атома почти ничего нет. Что если увеличить атом до размера собора, то ядро будет мухой в центре, а электроны — пылинками где-то у стен, а между ними — пустота. Не воздух, не пространство в привычном смысле, а именно пустота: ничто, в котором, однако, что-то происходит. Частицы появляются и исчезают. Силы действуют без прикосновения. Связи держат без верёвок. Вся материя, весь этот плотный, тяжёлый, осязаемый мир — песок, камень, моё тело, море — на девяносто девять и девять десятых процента состоит из ничего.

Из ничего, в котором что-то есть.

Учёные — я помнил это смутно, без деталей, без формул, — учёные не могли объяснить, почему частицы взаимодействуют. Не «как» — «как» они описали с поразительной точностью, — а «почему». Почему электрон знает о другом электроне на другом конце вселенной и мгновенно откликается на его изменение. Почему хаос квантового мира — случайный, непредсказуемый, не подчиняющийся никакой логике — приводит к порядку макромира: к кристаллу, к снежинке, к