Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

Море шумело. Прилив продолжался. Берег уменьшался, — и в этом уменьшении не было потери. Вода забирала — и давала. Забирала берег — и давала глубину. Забирала следы — и давала чистоту. Забирала форму — и давала целое.

Я сидел и смотрел, как свет и тень меняются местами, как тепло уходит и прохлада приходит, как прилив забирает и отдаёт, — и впервые за этот день, — или, может быть, впервые за эту жизнь, — мне не хотелось, чтобы что-нибудь было иначе. Не потому что всё было хорошо. А потому что «хорошо» и «плохо» перестали быть мерой. Перестали быть двумя половинами, из которых я выбираю одну. Стали — чем-то одним. Чем-то, что больше обоих. Чем-то, что я не мог назвать иначе, как — воля. Одна воля. Во всём.

И эта воля — любовь.

Не потому что я это доказал. Не потому что логика требует. А потому что я сидел на берегу, и свет грел мне спину, и тень лежала передо мной, и вода поднималась, и камень исчезал под водой, и всё это было одним, — и в этом одном было тепло, было присутствие, было то, чему нет имени, но что ближе всего к слову «любовь», — не ко мне лично, не потому что я хороший или заслужил, а ко всему. К песчинке. К камню. К волне. К свету и к тени. Ко мне. К тебе. К тому, кто не знает об этом, и к тому, кто знает. К добру и к злу. Ко вдоху и к выдоху. Ко всему, что есть.

И мне привиделось — не глазами, а тем зрением, которое включается, когда тело устало думать и отпускает ум, как отпускают воздушного змея, — привиделось, что этот берег — не только этот берег, и этот прилив — не только этот прилив, а что всё творение, от песчинки до галактики, от первого деления на свет и тьму до последнего вздоха последнего существа, — всё движется тем же приливом, той же водой, к тому же дну, и каждый из нас — камень, лежащий на берегу и ждущий, когда вода поднимется до него, и каждый по-своему сопротивляется и по-своему сдаётся, и каждый в своё время окажется покрытым, и никто — никто — не будет забыт на сухом песке, потому что прилив не знает берегов, которых он не достигнет, и любовь не знает существ, которых она не вместит, и будет день — не на этой линии, не в этом ритме, а за ними, по ту сторону последнего выдоха, — будет день, когда всё окажется на дне, и дно окажется небом, и каждый камень будет светиться тем светом, который был в нём всегда, в каждом атоме, в каждом пространстве между ядром и электроном, — только теперь ничто не будет его заслонять.

Я взял камушек. Последний на сегодня, подумал я, хотя не знал, почему подумал именно это. Подержал его. Он был тёплым с одной стороны и прохладным с другой — тепло и прохлада в одном камне. Не борющиеся. Не соперничающие. Просто — в одном.

Бросил.

Камушек коснулся воды — там, где свет и тень встречались на поверхности, — и круги от него пошли в обе стороны: и в свет, и в тень. Одинаковые. Из одного центра. В одном мире.

Глава 10. Звёзды

Солнце ушло. Я не видел, как оно коснулось горизонта, — отвлёкся на что-то, на камушек в руке, на рисунок пены у ног, — а когда поднял глаза, горизонт был пуст, и небо над ним было того цвета, которому нет названия: не оранжевое, не розовое, не лиловое, а всё это разом и ничто из этого, — цвет, который существует десять минут в сутки и который невозможно запомнить, потому что каждый раз он другой.

Потом и этот цвет ушёл. Потемнело быстро — быстрее, чем я ожидал, — и берег, который весь день был виден до последней песчинки, стал терять очертания, расплываться, как расплывается лицо, когда отходишь от него на десять шагов, на двадцать, на сто. Море потеряло цвет. Стало чёрным — нет, не чёрным; у черноты ночного моря есть глубина, которой нет у чёрной краски: оно не поглощает свет, а прячет его, как прячут вещь не в сундук, а в карман, — близко, рядом, вот-вот достанет.

Я остался сидеть. Не потому что решил — а потому что не было причины вставать. Берег был тёплым — за день песок вобрал столько солнца, что теперь отдавал его, медленно, щедро, как отдаёт тепло печь, в которой утром горел огонь. Я чувствовал его ладонями, коленями, всем телом, — и тепло это было другим, чем утреннее: не сверху, не от солнца, а снизу, из земли, — и было в нём что-то материнское, что-то древнее, как будто не песок грел меня, а сам берег, и не берег, а то, что под берегом, и не то, что под берегом, а — то, что под всем.

Первая звезда появилась раньше, чем стемнело по-настоящему, — одна, низко над горизонтом, там, где только что было солнце. Не яркая, но отчётливая — как первое слово после долгого молчания.

Весь этот день. Весь этот долгий, медленный, немыслимый день.

Утром я поднял камень и обнаружил, что он не выбирал свою форму. Что вода обтачивала его, а он — лежал. Что вся его красота, вся его неповторимость — результат не выбора, а послушания, — нет, даже не послушания, потому что послушание предполагает того, кто мог бы не послушаться, — а просто: лежания. Пребывания. Того, что он был там, где был, и вода текла так, как текла, и время длилось столько, сколько длилось.

И я увидел, что моя жизнь — такая же. Салоники, философский факультет, книжный магазин у порта. Элени на балконе с книгой. Храм Святого Димитрия, жара, присутствие. Уранополис, рюкзак, паром. Пятнадцать лет Симонопетра — келья над обрывом, Иисусова молитва, геронда Паисий, имя Нектарий. Круг, сжимающийся с каждым годом. Ночь, когда я понял, что молюсь не Богу, а страху. Тропа вниз, к пристани. Дверь в Перее. «Никос». «Входи». Комната в Ано-Поли, темнота, пустота — и хлынувшее. Всё это — не выбор. Всё это — вода, обтачивавшая камень. И камень не выбирал, и вода не выбирала. Но форма — вот она. Я не выбирал. Ни одно решение,