Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

Я видел звёзды. Те же звёзды, что минуту назад, — но теперь я видел не точки, а — присутствие. Каждая звезда была не объектом, а — событием. Актом. Кто-то — прямо сейчас, в эту секунду — желает, чтобы она была. И она — есть. И это «есть» — не инерция, не физика, не остаток давно отгоревшего, — а непрерывное, ежесекундное «да». Да — будь. Да — свети. Да — будь именно такой, именно здесь, именно сейчас.

И это «да» — было тем же «да», которое держало песок подо мной. И воду передо мной. И воздух вокруг меня. И моё тело — стареющее, уставшее, с ноющим коленом, — моё тело тоже держалось этим «да». И мои мысли. И моё «я». Всё — одно «да». Одна воля. Один голос, который говорит «будь» — и всё есть.

Отец.

Слово пришло — как приходил ветер весь день: без приглашения. Отец — не аргумент, не заключение, не вывод из наблюдений. А — узнавание. Я узнал. Не «понял, что есть Бог». А — узнал Его. Как узнают голос в темноте. Как узнают руку. Вот — Он. Вот — Его воля. Вот — Его «да», которым стоит всё. Каждая песчинка. Каждая звезда. Каждый вдох.

И в этой воле — я. Не потерянный. Не отдельный. Не автономный. А — в Нём. Как камень в воде, как ветвь на лозе, как слово в речи. В Нём.

Но не растворённый. Вот что было важно, вот отчего перехватило горло: не растворённый. Я — в Нём, и при этом я — я. Лицо, обращённое к Лицу. Сын — перед Отцом. Не капля, вернувшаяся в море. А — сын, сидящий рядом с Отцом, и оба смотрят на звёзды, и молчат, и молчание это полнее любых слов.

И тогда — второе.

В Отце — Сын. Не как идея, не как второе лицо доктринального построения, — а вот так: внутри этого «да», внутри этой воли, которой стоит всё, — Кто-то. Кто-то, через Кого это «да» звучит. Как будто воля Отца — не безличная сила, а — речь, и в речи — Слово, и Слово — Он. Тот, Кого я знал по вере. Тот, Чьё имя было — хлеб мой, и вода моя, и свет мой, и дверь, и путь, и истина, и жизнь. Тот, Кто взял на Себя. Тот, Кто — вместо.

Он был — в Отце. Не рядом с Отцом, не напротив, не отдельно — а в. Как свет в солнце. Как мысль в уме. Как слово в голосе. Отец говорил «да» — и «да» было Сыном. Не послание, а присутствие. Не повеление, а порождение. Не волеизъявление, а воплощение воли. Сын был тем, что Отец хочет, когда хочет всё.

И я — в Сыне. Это было третьим — и этого я не ждал, и к этому ничто не могло подготовить. Я, сидящий на песке, с тёплыми руками и ноющим коленом, с этим конкретным прошлым, с этими конкретными ошибками, с этим характером, которого не выбирал, — я был в Нём. Не «связан с Ним» — а в Нём. Как камушек на дне моря — в воде: окружён, пронизан, держим. Моя вера — Его присутствие во мне. Его присутствие — моя жизнь. Не метафора. Не аллегория. Не утешительная формула для трудных дней. А — факт. Такой же факт, как песок подо мной и звёзды надо мной.

Отец — в котором Сын. Сын — в котором я. Я — в котором…

И тут — четвёртое.

Ветер коснулся моего лица. Тёплый. Ночной. Пахнущий солью и чем-то ещё, чем-то, чему нет названия, — может быть, просто ночью, просто морем, просто тем, что есть. И я ощутил — не подумал, не заключил, а ощутил всей кожей, всем телом, каждой порой, — что ветер, который касается моего лица, — тот же ветер, который держит звёзды. Тот же, который наполняет. Тот же, который дышит, где хочет. Дух. Не третий пункт в списке — а дыхание. Само дыхание всего. То, чем Отец говорит «да». То, чем Сын слышит. То, чем я — жив.

Три — и одно. Не три отдельных, сложенных вместе, — а одно, которое полно настолько, что вмещает различие, не переставая быть одним. Как вода, и волна, и глубина — одно море. Как свет, и тепло, и цвет — одно солнце. Как голос, и слово, и дыхание — одна речь.

Мне вспомнился геронда Паисий. Он говорил: «Троицу не понять, Нектарий. В Троицу можно только войти». Он был прав. Он был прав в этом — и ошибался почти во всём остальном, и я любил его, и ушёл от него, и сейчас, лёжа на спине под звёздами, я любил его снова, — потому что он тоже был частью воды, обтачивавшей камень. Его железо и его нежность. Его ошибки и его молитвы. Всё — вода. Всё — к этой форме.

Я лежал на спине и смотрел на звёзды, и звёзды смотрели на меня, и между нами не было стекла.

Я не знаю, сколько это длилось. Может быть, минуту. Может быть, час. Время не участвовало. Было — то самое «сейчас», о котором я думал утром, стоя в холодной воде: вечное, неделимое, не текущее никуда. Было — и прошло. И не прошло. Потому что прошло то, что я видел, — ясность, присутствие, невыносимая близость всего, — но то, что было увидено, — осталось. Как остаётся рассвет в человеке, который видел его: солнце ушло, но глаза — другие.

Я сел. Море шумело. Ветер дул. Звёзды были на месте.

Я был — тем же. С теми же страхами, которые никуда не делись. С теми же привычками. С тем же ноющим коленом. Ничего не изменилось — и всё изменилось. Как меняется комната, когда в ней зажигают свет: вещи те же, но ты их видишь.

Было поздно. Нужно было идти — куда-то, к машине, к дороге, к тому, что называется жизнью и что завтра снова начнёт разматываться: дела, слова, люди, усталость, радость, тревога, всё то чередование, которое я днём назвал ритмом. Ритм не прекратился. Прилив и отлив, вдох и выдох, свет и тень — всё это будет продолжаться. Но я знал теперь — не умом, а тем местом в груди, — что за ритмом