Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

которое я считал своим, не было свободным в том смысле, в каком мне говорили. Что цепь причин уходит к первому вдоху, а первый вдох — не мой. И что в этом — не ужас, а тишина. Тишина камня, которому нечего доказывать.

Потом — вечное сейчас. Я стоял в холодной воде и ощутил, что времени нет. Не в философском смысле — а вот так, ногами: прошлое, которым я мучился, и будущее, которого боялся, — оба не существуют. Существует только это: холодная вода, песок под ступнями, свет. Одно бесконечное «сейчас», в котором помещается всё. Вечность — не потом. Вечность — вот.

Вторая звезда зажглась. Правее первой, чуть выше. Между ними — пустота, которая на самом деле не пустота, а — пространство, в котором что-то держит их обеих.

Потом пришли дети, и девочка встала передо мной с серыми серьёзными глазами и спросила «зачем?», и в её «зачем» было больше богословия, чем во всех книгах, которые я прочёл. Потому что её «я» — чистое, неповреждённое, ни на что не претендующее — было тем самым образом Божиим, который богословы искали в свободе воли и не находили. Мытарь у стены храма… Я был этим мытарём. Я стоял у стены — буквально: у монастырской стены, на Афоне, с чётками, которые потом бросил в море с парома, — и не смел поднять глаз. А потом стал апостолом — нет, не стал; апостолом меня сделали, не спрашивая, как не спрашивают ребёнка, хочет ли он родиться. И между мытарём и апостолом — не пропасть, а поворот. Один поворот, который совершил не я. Образ — не в выборе. Образ — в бытии. В том, что ты есть, — и можешь быть обращён.

Потом — тень. Ветхий человек, который не злодей, не демон, а контур, нарисованный поверх живого лица. Эхо мертвеца в пустом доме. И обнаружение, что я годами путал себя с этим контуром, принимал эхо за голос, тень — за тело.

Третья звезда. Четвёртая. Пятая. Они проступали одна за другой, как проступают слова на странице, когда привыкаешь к почерку: сначала ничего не разобрать, потом — отдельные буквы, потом — целые фразы.

Потом — замок. Стены, которые я строил от страха, и страх, который рос от стен. Мальчик, яростно латающий брешь. Девочка, входящая в воду, потому что отец на берегу. И разница между ними — не в смелости, а в том, куда смотришь: на волну или на Того, Кто держит воду.

Потом — что всякое старание спасти себя есть ещё одна стена, ещё один контроль, ещё одна попытка прыгнуть выше головы усилием, которое и создаёт то, от чего пытаешься спастись. Что синергия — не сотрудничество с Богом, а тончайшая форма гордыни: думать, что Ему нужна моя помощь. Что спасение — не процесс, а дар. Что совершенно. С самого начала совершенно.

Звёзд стало много. Я перестал считать. Небо, которое днём было одним — синим, пустым, бесконечным, — теперь стало другим: не пустым, а населённым. Не бесконечным, а глубоким. Разница — та же, что между полем, по которому идёшь один, и домом, в котором тебя ждут. Поле — бесконечно. Дом — глубок.

Потом — вера. Единственное во мне, что не от меня. Единственное свободное движение — и оно не моё. Был конкретный момент — рождение, первый вдох, Лицо за дверью, рука в темноте. И Тот, в Кого вера, — не принцип, не энергия, не высшее сознание, — а Кто-то, Кто взял на Себя то, что я не мог нести. Кто пострадал — вместо. Кто умер — чтобы. И в Ком моя вера — и есть я. Не я живу, но живёт во мне.

Потом — что во всём воля Отца. В каждой песчинке, в каждом атоме, в каждом событии — Его воля, и воля эта — любовь. Не половина ритма, не «добрая сторона» — а то, что за ритмом. Вода, из которой и приход волны, и уход. И что Сын больше всего жаждет этой воли — и потому радуется всему, потому что во всём — Отец.

Млечный путь проступил. Я не заметил, когда именно — как не замечал весь день, когда именно происходило главное, — но вот он был: широкая, размытая, молочная полоса, пересекающая небо от горизонта до горизонта, — и звёзды в ней были так густо, что отдельные уже не различались, а сливались в свечение, в дымку, в нечто, похожее не на точки, а на дыхание. Он выглядел так, как выглядит мука, просыпанная на тёмный стол: не ровно, не аккуратно, а облаком, горстью, щедро, — как сыплет тот, кому не жалко, кто не считает, кто знает, что хватит.

Я лёг на спину. Песок был тёплым. Небо было — надо мной, и ничего больше, никакого края, никакой рамки, — только я и звёзды, и между нами — ничего, и в этом «ничего» — всё. Лопатки вдавились в песок, и песок принял их, как принимал весь день — без усилия, без уступки, просто сделавшись мягким в том месте, где я решил лечь, — и затылок почувствовал мелкие зёрна, и от зёрен шло тепло, и тепло входило в голову снизу, как входит вино в глину необожжённого кувшина, — медленно, невозвратно, — и я лежал, и всё тело стало тяжёлым, и тяжесть эта была не усталостью, а согласием: я согласился быть здесь, на этом берегу, под этим небом, в этом теле, — и небо, приняв согласие, раскрылось.

И тогда — не мысль, не решение, не усилие, а что-то, для чего у меня нет слова, — тогда произошло.

Сначала — тишина. Не отсутствие звука — море шумело, ветер шевелил что-то в дюнах, — а другая тишина, внутренняя, та, которая наступает, когда ум наконец замолкает. Не потому что его заставили — а потому что ему нечего больше сказать. Все мысли дня — о камне, о воле, о времени, о детях, о тени, о стене, о вере — все они были сказаны, и я их отпустил, и они ушли, как уходят гости после долгого вечера: не обиженно, не торопливо, а просто — пора.

И когда мысли ушли — осталось.

Не пустота. Не покой. Не «изменённое состояние сознания». А — ясность. Такая ясность, от которой хочется плакать, — не от горя, не от радости, а от того, что наконец видишь. Как будто всю жизнь смотрел сквозь стекло, и стекло было чистым, и ты не знал, что оно есть, —