Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

Протяжная, ровная, тяжёлая. Она не набежала — она поднялась, как поднимается уровень воды в ванне, медленно и неотвратимо, — и залила всё: и новую стену, и старые руины, и канавку, и ямку, и тот кусок берега, на котором мальчик строил. Стена не рухнула — она растворилась. Просто перестала быть стеной. Просто сделалась частью дна. Просто вернулась в тот песок, из которого была взята.

Мальчик стоял по колено в воде. На лице его было — я видел это, и узнавал, и помнил — не горе. Было изумление. Было то выражение, которое бывает у человека, когда то, чего он страшился, наконец произошло — и оказалось не таким, каким он его воображал. Вода была холодной, и стены не было, и всё, что он строил, исчезло, — но он стоял. Он не утонул. Он не погиб. Он стоял по колено в воде и был — цел.

Девочка подплыла к нему — она уже была дальше, уже прыгала через волны, — подплыла и взяла его за руку. И потянула. И он пошёл — сначала неуверенно, потом быстрее, — и через минуту они оба прыгали через волны, и кричали, и смеялись, и стены не было, и замка не было, и не нужно было.

Отец поднял голову от телефона. Посмотрел. Улыбнулся. Опустил голову обратно.

Я сидел и смотрел на детей в воде, и думал о том, что страх — не то, что с нами делает мир. Страх — то, что с нами делает стена. Не волна страшна — страшна стена, потому что она обещает безопасность и не может её дать, и каждое её обещание — обман, и каждый обман — новый кирпич, и каждый кирпич — новый страх: страх, что кирпичей не хватит.

Но когда стена падает — и она всегда падает, это только вопрос времени, вопрос прилива, — когда она падает, обнаруживается, что за ней не было ничего, что нуждалось бы в защите. Что «я», ради которого возводилась стена, — цело. Цело без стены. Цело в воде. Цело — потому что его целость не зависит от стен, а зависит от Того, Кто держит воду, и берег, и мальчика по колено, и девочку, прыгающую через волны, и меня, сидящего на песке.

Я взял камушек. Тёплый. Гладкий.

Бросил.

Глава 7. Птицы

Чайка упала.

Я не сразу понял, что произошло, — она летела, белая, неторопливая, чуть покачиваясь на ветру, как покачивается лодка на мелкой волне, — и вдруг сложила крылья и упала, отвесно, стремительно, без колебания, — так, как будто в ней перерезали нить, которая держала её в воздухе. Она вошла в воду, врезалась в неё, и через секунду поднялась, и в клюве была рыба, серебристая, изгибающаяся, живая ещё, — и чайка взлетела, тяжело, мокро, и унесла её, и я сидел и смотрел, и во мне было то чувство, которое бывает, когда видишь вещь настолько точную, настолько совершенную в своём исполнении, что не знаешь, восхищаться или бояться.

Она не выбирала падать. Она увидела — и упала. Между зрением и падением не было промежутка, не было мгновения раздумья, не было того зазора, в котором помещается «решение». Она увидела рыбу — и всё её тело, все перья, весь вес и весь воздух, который её держал, — всё в одно мгновение стало падением, стало ударом, стало точностью. Как будто падение уже содержалось в зрении, и ей оставалось только позволить ему произойти.

Я подумал: вот что такое влечение. Не выбор, не решение, не взвешивание, — а: увидел, и всё. И не мог иначе. Не потому что принуждён, а потому что то, что увидел, было настолько очевидным, настолько единственным, — что всякая альтернатива стала ненужной. Зачем чайке «решать» — падать или нет, если рыба — вот она?

И мне вспомнилось — обрывком, фрагментом, как вспоминается мелодия, которую слышал давно и не помнишь целиком, только первые ноты: «Поздно полюбил я Тебя, Красота…». — и дальше я не помнил, дальше было что-то о том, что красота была внутри, а он искал снаружи, или наоборот, — и это было неважно, важно было слово «поздно» и слово «красота», и то, что человек, написавший это, — Августин, я вспомнил потом, не сразу, — этот человек не «решил» полюбить Бога. Он увидел. И упал, как чайка. Без промежутка, без зазора. Увидел красоту — и не мог не упасть.

Дети ушли. Отец увёл их — я не заметил когда, потому что думал, — и берег опустел, и стало тише, и в этой тишине птицы стали заметнее. Их было больше, чем я думал: чайки кружили над водой, иногда садясь на поверхность и покачиваясь, как поплавки, а дальше, ближе к камням, которые торчали из воды метрах в ста от берега, ныряли бакланы.

Бакланы — другие птицы. Не белые, не лёгкие, не парящие. Чёрные, тяжёлые, деловитые, похожие на маленьких сгорбленных рыбаков, которые пришли работать, а не красоваться. Они сидели на камнях, расправив крылья — сушили их после ныряния, у бакланов перья намокают, и они должны сидеть так, раскинувшись, похожие на чёрные кресты, — и время от времени один соскальзывал с камня, исчезал под водой, и появлялся через полминуты, уже в другом месте, с рыбой или без. И если без — он не отчаивался, не останавливался, не проводил ревизию метода, — а нырял снова. И снова. И снова. С тем тупым, прекрасным, совершенным упорством, которое возможно только тогда, когда нет зазора между тем, кто ты есть, и тем, что ты делаешь.

Баклан ныряет не потому, что решил стать хорошим бакланом. Не потому, что прочитал книгу о правильном нырянии. Не потому, что боится наказания за ненырятельную жизнь. Он ныряет, потому что он — баклан, и баклан — это то, что ныряет. Его ныряние — не добродетель и не заслуга. Это — он сам, выраженный в движении.

И я вспомнил — снова обрывком, снова неточно, но точнее, чем если бы помнил слово в слово, — я вспомнил, как когда-то, в другой жизни, я нырял. Только я нырял не за рыбой. Я думал, что нырял за Богом. На самом деле нырял я за святостью, за чистотой, за тем состоянием, в котором Бог, как мне объяснили, мог бы наконец меня принять. Был год — шестой или седьмой на Афоне, — когда я не вставал с колен по шесть часов. Геронда хвалил меня. Братия смотрела с почтением. Я думал, что это оно — то