Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

считал собой, — не я. Что мои убеждения — не я. Что моя история — не я. Что мой характер, мои привычки, мои реакции — всё это данность, детерминация, результат того, что со мной происходило, а не того, что я из себя представляю. Это я понял. Но принять — принять, что то, с чем я просыпаюсь каждое утро, то, что говорит моим голосом и думает мои мысли, то, что считает себя хозяином дома, — что это не я, а что-то другое, что-то, что поселилось во мне или, вернее, во что я был погружён, — принять это было так трудно, что я несколько лет ходил вокруг этой мысли, как ходят вокруг двери, за которой может быть свет, а может — пропасть.

Но есть нечто, о чём мы не говорим, потому что оно слишком очевидно, а очевидное — самое трудное для называния: всё, что мы считаем собой, — предмет веры. Не знания. Веры. Мы верим в свои убеждения, как верят в символ веры, — истово, не проверяя, повторяя каждое утро с закрытыми глазами. Верим в свои желания — как будто желание, оттого что оно моё, уже свято. Верим в своё «я право имею» — с тою же нерассуждающей горячностью, с какой верят в догмат. Имеешь ли? Откуда это право? Кто его выдал? Мы — правовые самозванцы, маленькие обыденные раскольниковы, глубоко уверовавшие в своё «право», — и прежде чем взять топор, а мы берём его, Боже, как часто мы берём его — буквально и иносказательно, — прежде топора появляется уверенность, что мы знаем, кто мы есть.

Но мы не знаем. Мы — верим. И вот это различие меняет всё.

Потому что если «я — это мои убеждения, мои привычки, моя история» — не факт, а вера, то можно спросить: а верна ли она? Убеждения не выжжены на сердце калёным железом, не впечатаны в кость, — они лишь идея, которая держится на согласии, на ежеутреннем, почти бессознательном кивке: да, это я. И стоит однажды не кивнуть — хотя бы замешкаться, хотя бы задержать этот кивок на полсекунды, — и обнаруживается, что «я», которое казалось гранитным, держится на воздухе. На повторении. На привычке верить.

Ты веришь в это — или нет? Мы уже верим, каждый вздох есть исповедание — вслух или безмолвно, сознательно или по инерции сердца, которое не умеет не верить ни во что. Каждое утро, когда свет касается век и мы произносим символ веры. Вопрос лишь — какой.

Первый звучит так: «Я — сумма того, что было. Древний пергамент, с которого первоначальный текст соскоблен, чтобы написать поверх него новый. Но старые чернила впитывались глубоко, и прежнее письмо просвечивает сквозь новое — бледно, призрачно, как тень под свежей краской. И каждый, кто присмотрится, увидит прежнее, и я сам вижу его прежде всех».

Но вот второй: «Древнее прошло. Я — новое творение. Здесь. Сейчас. В это утро, в этом теле, в этом дыхании».

Первый есть ложь. Ложь, которая не обретает правды оттого, что её повторяет привычка, что к ней приросла душа, что она удобнее истины, — потому что ничего от тебя не требует, кроме привычного уныния. Второй — истина, которая требует дерзновения: поверить не в то, что ты видишь, а в то, что о тебе сказано. Не в зеркало — а в голос Того, Кто стоит за зеркалом и говорит: это — не ты. Ты — то, что Я вижу.

Я посмотрел на свои руки. Те же руки, что десять минут назад лежали на коленях, — с песчинками на коже, с морщинами на костяшках. Эти руки — мои. Это тело — моё. Но тот, кто говорит «моё», — кто он? Есть во мне кто-то, кто наблюдает за руками, за мыслями, за мыслями о мыслях, — и этот наблюдающий не совпадает с тем, кого он наблюдает. Он — тише. Он — проще. Он — был здесь до того, как появились убеждения, и будет здесь, когда они сменятся другими. Он — тот, кто может сказать «я есмь» и больше ничего не добавлять.

А тот другой — тот, кто всегда добавляет, — устроен иначе. Он не может просто быть. Он должен быть кем-то. Он должен быть умным, или правым, или сильным, или хотя бы страдающим, — но непременно кем-то, непременно с определением после «я», непременно с пристройкой, с надстройкой, с табличкой на двери. Без таблички он паникует. Без определения он чувствует, что его нет. И вся его жизнь — неутомимое производство табличек, неустанное обновление определений, неутихающее строительство стен вокруг того, что и без стен — целее, чем всё, что стены пытаются защитить.

Вот он — ветхий человек. Не злодей, не демон, не враг в чёрном плаще, — а тень. Призрак. Контур, нарисованный поверх живого лица. Он не существует в том смысле, в каком существует море, или свет, или эта девочка с серыми глазами. Он существует так, как существует отражение в зеркале, — убери зеркало, и отражения нет, но пока зеркало стоит, отражение кажется таким же реальным, как то, что оно отражает.

Мне вспомнилось — не слово, не цитата, а ощущение, которое стоит за словами, — что в раю, в том состоянии, которое было до того, как стало так, как сейчас, — в раю не было тени. Было живое «я» и был Бог, и между ними — ничего. Ни стены, ни корки, ни слоя. Чистое осознание, обращённое к Тому, Кто его создал, — и в этой обращённости не было нужды в определениях, потому что определение было одно: я — Твой.

А потом — и тут мысль замедлилась, стала осторожной, как ступня на мокрых камнях, — а потом появилось предложение. Не предложение съесть плод, не предложение нарушить запрет, — нет; предложение было глубже и проще: стать центром. Стать тем, кто определяет сам. Не «я — Твой», а «я — свой». Не осознание, обращённое к Другому, а осознание, обращённое к себе. Замкнутое на себе. Зеркало, поставленное напротив зеркала, — и бесконечный коридор отражений, в котором каждое отражение считает себя оригиналом.

Вот что произошло. Не нарушение правила. Не поедание фрукта. А — поворот. Поворот от «Ты еси» к «я сам». И в этом повороте — рождение тени. Рождение того, кто говорит «я», но имеет в виду не то «я», которое сотворил Бог, а то, которое создало себя само, — из мнений, из страхов, из желаний, из определений, — и приняло себя за настоящее.

Облако нашло на солнце