Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

как перед экзаменатором, и пытался сдать экзамен по присутствию, и проваливался, и пересдавал, и снова проваливался, — и ни разу не пришло мне в голову, что экзамена нет. Что Тот, перед Кем я стоял, не спрашивает. Что Он — не впереди, не наверху, не в конце моего усилия. Что Он — вот, в этой воде, в этом холоде, в этих каплях, стекающих с пальцев.

Что Он был здесь до того, как я пришёл. И будет здесь после того, как я уйду. И «до» и «после» — мои слова, не Его. Для Него — всё сейчас.

Я вышел из воды и сел на прежнее место. Песок подо мной был уже совсем тёплым. Мокрые следы от моих ног уже подсыхали — быстро, быстрее, чем я ожидал, — и я подумал, что вот ещё один образ, который ничего не доказывает, но почему-то утешает: следы исчезают, но ноги, которые их оставили, — вот они, целые, живые, в песке. Прошлое уходит, но то, что его прожило, — здесь. Не в прошлом, а здесь.

Я взял ещё один камушек. Подержал его. Бросил.

Он подпрыгнул по воде — два, три раза — и ушёл. И круги от каждого его прикосновения расходились, пересекались, налагались друг на друга, — и в какой-то момент, когда последний круг растворился, поверхность воды стала такой, какой была до броска. Как будто ничего не произошло. Но камень — на дне. Он там. Он не исчез. Он не растворился в воде, не сделался водой, не утратил своих очертаний, своей впадинки с ноготь мизинца, своего соотношения гладкости и шероховатости. Он — всё ещё он, отличный от каждого другого камня, неповторимый, — но теперь он часть дна, часть моря, часть того, что было здесь до меня и будет после. Не слияние — а пребывание. Не исчезновение капли в море — а камень, лежащий на дне моря, целый, отдельный, — и при этом принадлежащий уже не берегу, а глубине.

Сколько он пролежал здесь, на берегу, до того, как я его поднял? Сто лет? Триста? Больше? И каждый из этих дней был одинаков и не одинаков: утром солнце нагревало его, и он вбирал тепло, и тепло уходило в его сердцевину, и к полудню он был горячим, почти раскалённым, — а к вечеру воздух остывал, и камень отдавал тепло, медленно, неохотно, — и ночью лежал холодным, и ждал утра, и утро приходило, и он снова нагревался, и снова остывал, и снова нагревался. Жар и холод. Холод и жар. Бесконечное чередование, бесконечная смена, в которой нет покоя, а есть только переход — от одного к другому и обратно.

А теперь он на дне. И температура воды — одна. Не жар, не холод — ровная, глубинная, неизменная прохлада, которая не приходит и не уходит, которая просто есть. Он больше не ждёт утра. Он больше не страшится ночи. Он больше не переходит из одного в другое — он пребывает.

Я попытался увидеть его — там, на дне. Не воображением, а тем зрением, которое ближе к осязанию: как он лежит, каким боком, какой стороной к свету. Свет на глубине — не такой, как наверху; он не падает, а рассеивается, он не золотой и не белый, а зеленовато-сизый, цвета патины, цвета старой бронзы, и в этом рассеянном свечении камень не отбрасывает тени. Впервые за тысячу лет — без тени. На берегу у него всегда была тень: утром — длинная, вытянутая к западу, к полудню — короткая, почти под ним, вечером — снова длинная, к востоку, — и тень была его спутницей, его вторым телом, тёмным двойником, который повторял каждое его очертание, но в искажении. А на дне тень исчезла. Камень остался один — без двойника, без искажения, — как фигура на иконе, написанная по левкасу и золотому фону, где нет теней, потому что свет идёт не откуда-то, а отовсюду, потому что золото — это не цвет, а присутствие света, который не имеет источника. Камень лежал на дне, и впервые совпадал с собой целиком — без той половины, которая всегда убегала от него по песку.

Совершилось. Произнёс ли он это — в ту последнюю долю мгновения, когда вода сомкнулась над ним и дневной свет сменился зеленоватым сумраком глубины, — произнёс ли он это беззвучно, всем своим каменным существом, как произносят не слово, а выдох? Благодарен ли он мне? Смешной вопрос — применительно к камню. Но я задал его, и не устыдился, и не стал отнимать его у себя. Потому что на берегу, в утреннем свете, среди всего, что не умеет говорить, — вопросы, задаваемые без надежды на ответ, иногда оказываются точнее тех, на которые ответ существует.

Совершилось.

И значит — мне больше не нужно торопиться. Некуда. Нечего догонять. Линия, которую я всю жизнь принимал за дорогу — от рождения к смерти, от греха к спасению, от незнания к знанию, — эта линия не ведёт никуда, потому что «куда» уже здесь. Я уже — в точке прибытия. Я всегда в ней был. И все мои блуждания, все мои ошибки, все мои попытки и провалы — были не отклонением от маршрута, а самим маршрутом, увиденным изнутри, из времени, из линии, из «ещё нет». А увиденные оттуда — из того взгляда, который видит всё сразу, — они уже приведены, уже включены, уже — часть совершённого.

И тогда я увидел — не глазами, а чем-то, что видит, когда глаза закрыты, — увидел свою жизнь не как линию, а как ряд, как чин: храм Святого Димитрия в полуденном зное, и первая ночь в монастыре, когда стены пахли сыростью и мёдом, и лицо геронды, его ячменный, выдубленный загаром лоб, и страница рукописи под лампой — охряная, с выцветшей киноварью инициалов, — и она на балконе, и ветер в книге, и дверь, в которую я постучал через пятнадцать лет, и этот берег, и этот песок, и вода, стекающая с пальцев. Всё это стояло не друг за другом, а рядом, как стоят иконы в деисусном чине — лицом к центру, к чему-то, чего я не видел, но что освещало их все одним и тем же негаснущим золотом. Каждое мгновение было завершено. Каждое — полно. Ни одно не служило ступенью к другому; каждое стояло само, в собственном свете, и свет этот был не мой, — как не мой был рассвет, наступивший сегодня сам по себе, не спрашивая разрешения, не дожидаясь заслуги.