Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

И глядя на неё, убегающую, я понял — нет, не понял, а ощутил, всем телом, как ощущают тепло, — что вот это, может быть, и есть то, что богословы веками называли образом Божиим. Не способность выбирать между добром и злом. Не свобода колебаться. А вот это — «я» и «ты». Способность сказать «я есмь» — и обратиться к другому как к «ты».

Бог говорит: «Я есмь Сущий». Он не говорит: «Я свободно выбираю быть». Он не говорит: «Я обладаю способностью к альтернативным возможностям». Он говорит: Я есмь. И когда Он обращается к человеку — Он обращается как «Я» к «ты». Не как законодатель к подданному. Не как экзаменатор к студенту. Как Тот, Кто есть, к тому, кто тоже есть. Вся Библия — долгий разговор, в котором Бог произносит «ты» и ждёт, когда человек ответит «Ты».

И для этого разговора не нужна свобода выбора. Для него нужно только одно: быть — и быть способным к обращению. Сказать себе «я есть» — и через это сказанное увидеть Другого.

Девочка не выбирала подойти ко мне. Она подошла — потому что увидела, потому что ей стало интересно, потому что она такая: любопытная, бесстрашная, распахнутая миру. Её нрав, её пятилетняя отвага, её привычка задавать вопросы незнакомым людям — всё это привело её ко мне, и ни одно из этих свойств она не выбирала. Они — данность. Они — она. И при этом она — вот стояла передо мной, серые серьёзные глаза, — она была неповторима. Единственная. Никакая другая девочка не задала бы мне этот вопрос именно так, именно с этим выражением, именно с этой паузой перед «зачем».

Её «я» — не результат её решений. Оно — то, из чего решения происходят. Оно первичнее любого выбора, глубже любого поступка, раньше любой мысли. Оно — было, когда она родилась и ещё ничего не решила. Оно — будет, когда она состарится и забудет большую часть того, что решала. Оно — есть сейчас, когда она бежит по песку обратно к брату, и смеётся, и падает, и поднимается, и снова бежит.

Это сердцевинное «я» — не повреждается. Вот что меня поразило. Грех повреждает многое: искажает желания, затуманивает ум, отравляет отношения, — но самый корень личности, саму точку бытия, он не трогает. Не может тронуть. Потому что она — не моральная категория, не достижение, не добродетель, — а сам факт присутствия, сама точка, из которой всё остальное смотрит на мир.

Грешник осознаёт себя так же ясно, как святой. Мытарь, стоящий у стены храма и не смеющий поднять глаз, способен произнести «я» так же подлинно, как апостол, — который еще вчера был мытарём, стоящим у храма, не смеющим поднять глаз. Ребёнок, ещё не знающий слова «Бог», несёт в себе тот же образ, что и старец, проведший жизнь в молитве. Различие не в наличии — а в направлении. Не в том, что у одного бытие цело, а у другого сломано, — а в том, куда оно обращено. К себе — или к Тому, Кто произнёс «Я есмь» первым.

Я посмотрел на отца. Он сидел на полотенце, уставившись в телефон, и лицо его было — нет, не грустным, не усталым, а отсутствующим. Он был здесь — и не здесь. Тело на берегу, а внимание — в экране, в новостях, в сообщениях, в том нескончаемом потоке чужих слов, который заливает нас каждый день и из которого так трудно вынырнуть. Его «я» было таким же целым, таким же подлинным, как у его дочери, — но обращено оно было в другую сторону. Не к морю, не к детям, не к этому утру, — а к чему-то, что существовало только за стеклом.

И я узнал его. Не лицо — лицо было чужое, молодое, загорелое, с трёхдневной щетиной, — но жест узнал: склонённую голову, опущенные глаза, руки, обнимающие не ребёнка, а светящийся прямоугольник, — и узнал в этом жесте свой собственный, когда я так же склонял голову над Часословом, и так же опускал глаза, и так же был здесь и не здесь, потому что текст уводил меня из кельи, а экран уводил его с берега, и разница между Часословом и телефоном была меньше, чем мне хотелось бы признать. Оба были текстом, написанным поверх другого текста, — буквами, которые заслоняли то, что было на странице до них, подменяющими собою то, что дано: море, песок, детей, вот это утро, которое ведь тоже — текст, только написанный не чернилами и не пикселями, а светом по воде, ветром по коже, смехом по тишине. Я не мог его осуждать. Я столько глядел в свой Часослов, и ни один геронда не сказал мне: подними глаза, Нектарий, — море стоит того, чтобы его увидеть. Или, может быть, говорил — морем, ветром, светом, — а я не слышал.

И мне стало видно, как на просвет: вот оно, различие. Не между святым и грешником — это слишком громкие слова для того, что я наблюдал, — а между присутствием и отсутствием. Девочка — присутствовала. Целиком. Всем своим маленьким существом она была здесь, в этом песке, в этом утре, в этом разговоре со мной. Отец — отсутствовал. Его бытие было тем же самым, но оно было — как бы это выразить? — повёрнуто внутрь, в ту бесконечную комнату зеркал, где человек видит только отражения самого себя.

Иисус однажды сказал — и слова эти пришли ко мне сейчас, как приходит волна, без приглашения, без усилия, — что вечная жизнь есть знание. Не выбор. Не решение. Не подвиг. Знание: «Да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа». Знание — это когда «я» встречает «Ты». Когда моё бытие обращается к Его бытию и обнаруживает, что одно отражает другое, — как лицо отражается в воде, — только вода не искажает, а обнаруживает, и лицо, которое ты видишь, — вернее того, что ты видишь в зеркале, потому что оно увидено не тобой, а Им.

Для этого знания не нужна автономия. Не нужна способность «не-знать», способность отвернуться, способность избрать незнание. Для этого знания нужно только одно: быть. Быть — и быть обращённым. А обращение — не моё дело. Обращение — Его.

Потому что если бы обращение зависело от меня, от моего выбора, от моей способности повернуться в правильную сторону, — то я бы никогда не повернулся. Я знал это. Знал по