Бросающий камушки - Евгений Александрович Жуков

Мы все живём внутри стен. Каждый — внутри своих. Стена убеждений, стена привычек, стена правил, стена «я знаю, как правильно», стена «я контролирую». Каждая стена — ответ на страх, но мы не знаем этого, потому что стены стоят давно и кажутся частью ландшафта, частью нас, чем-то, что было всегда.

Мы контролируем. Это наше главное занятие — контроль. Контроль за мыслями: верно ли я думаю, не отклоняюсь ли. Контроль за отношениями: любят ли меня, не отвернутся ли. Контроль за будущим: что будет, что может случиться, что я сделаю, если случится то, чего боюсь. Каждый контроль порождает следующий, как стена порождает необходимость в следующей стене: если я проверил — хорошо, но что, если через час изменится? Если справился — хорошо, но что, если в следующий раз не справлюсь?

Мы строим стены вокруг стен. Защищаем защиту. Контролируем контроль. И чем больше стен, тем меньше пространства внутри, — пока не остаётся почти ничего: узкий, тесный, тёмный закуток, в котором сидишь, сжавшись, и слушаешь, как вода подступает со всех сторон.

Чайка прошла надо мной — низко, почти задевая крылом воздух над моей головой, — и тень её скользнула по песку так быстро, что я не успел проследить: только мелькнуло тёмное пятно, косое, вытянутое, — и исчезло, и я подумал, что вот так же проходит страх, когда ему нечего коснуться. Тень не задерживается на воде. Тень задерживается на стене.

Чайка вернулась — или другая, я не различал их — и села на воду в двадцати шагах от берега, и сложила крылья, и стала тем, чем чайка на воде только и может быть: белым пятном, покачивающимся на серо-зелёном, лёгким, бездомным, ничем не огороженным, — и ей было довольно этого, довольно воды под брюхом и ветра на перьях, и ни одна чайка за всю историю чаек не построила стены вокруг того места, где сидит, — потому что место, где она сидит, движется, и она движется с ним, и в этом движении — не тревога, а покой, тот единственный покой, который возможен на воде: покой того, кто не держится за точку.

Механизм страха — я научился различать его не сразу, а через годы, через тот медленный, мучительный процесс, который невозможно ускорить, — механизм страха устроен не так, как кажется. Кажется, что страх — реакция на опасность: есть опасность — есть страх, нет опасности — нет страха. Но это неправда. Страх — не реакция. Страх — состояние. Исходное, фоновое, непрерывное состояние существа, которое отделилось от источника и пытается удержаться на плаву собственными силами.

«Убоялся, потому что наг». Первые слова после поворота. Не «убоялся, потому что увидел льва» — а «убоялся, потому что наг». Потому что обнаружил, что ничем не защищён. Потому что впервые ощутил, что между ним и миром — ничего. Ни стены, ни Бога, ни того покоя, в котором он жил, не ведая, что это покой, — как рыба не ведает, что живёт в воде.

Нагота. Вот чего мы страшимся. Не болезни, не смерти, не чужого мнения — а наготы. Того, что под всеми слоями, под всеми стенами, под всем, что мы на себя надели и вокруг себя воздвигли, — мы голые. Что «я», которое мы так усердно конструируем, — хрупкое, и тонкое, и прозрачное, — и если посмотреть сквозь него, то видно то, чего мы не хотим видеть: что мы — не центр. Что мы — не крепость. Что мы — песочный замок на берегу прилива.

Вот — ощущение. Любое ощущение. Нейтральное. Просто конфигурация, просто состояние тела, ничего больше. Но тут же — слово. Слово для ощущения. Слово, которое превращает конфигурацию в предмет, в вещь, в то, что можно назвать и, назвав, — бояться. Потом — ярлык. Слово получает ярлык: «плохо». Не «есть», а «плохо». Не факт, а приговор. Потом — убеждение. Моё личное убеждение, впитанное с детством, вросшее в кости: «Этого не должно быть. Я этого не вынесу». Убеждение утяжеляет приговор.

Потом — будущее. Мысль уходит в будущее, как вода уходит в песок: мгновенно, неудержимо. «Это не пройдёт. Это будет всегда». Будущее, которого нет, — но которое, однажды нарисованное, становится реальнее настоящего.

Потом — тело. Тело получает сигнал: «Опасность. Нет контроля». И делает то, что умеет: сжимается, готовится к бегству. Но бежать некуда, и биться не с кем, — и это новое ощущение получает новое слово, новый ярлык, новый приговор, — и круг замыкается, и начинается снова, только громче, только быстрее, только теснее.

Кто не знает этого круга? Кто ни разу не просыпался с тяжестью в груди от мысли, которая пришла раньше, чем он успел открыть глаза? Кто не строил стену — из планов, из страховок, из «на всякий случай», из «а вдруг», — и не обнаруживал, что стена не держит, и не начинал строить следующую?

Мы все — строители стен. Все — жители замков на песке. И всё это время — вот что горше всего — всё это время мы думаем, что поступаем верно. Что контроль — это ответственность. Что тревога — это бдительность. Что страх — это трезвение. Нам говорят: бойся. Нам говорят: следи за собой. Нам говорят: не расслабляйся, потому что враг не дремлет.

Геронда Паисий говорил это каждую субботу на откровении помыслов. Мы сидели перед ним — шестеро братьев, на низких скамейках, в полутьме, — и каждый по очереди рассказывал, чем согрешил за неделю, и геронда слушал, и кивал, и говорил: «Бдительнее, Нектарий. Враг не дремлет». И я уходил бдительнее. И враг не дремал. И через неделю грехов было больше, потому что бдительность — увеличительное стекло: чем пристальнее смотришь, тем больше видишь, и в какой-то момент начинаешь видеть то, чего нет.

И мы не расслабляемся. И враг не дремлет. Только враг — не там, где нам указывают; враг — сам контроль, сама бдительность, сама стена, которую мы возводим, полагая, что она защитит.

Мальчик строил новую стену. Выше прежней. Дальше от воды. Он работал сосредоточенно, молча, с тем ожесточением, которое бывает у людей, которые уже однажды проиграли и не собираются проигрывать снова. Девочка сидела рядом и рыла ямку — просто так, без цели, — и между ними была та же разница, что между мной прежним и мной нынешним: он строил, чтобы удержать, а она рыла, чтобы рыть.

Волна подошла снова. На этот раз не дотянулась — стена была дальше, и вода замерла в нескольких дюймах от неё, и мальчик