Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

наставить. Но Дима не из тех, кто согласится жить с подобными украшениями. Он послал жену к ее такой-то, не любимой им маме и хлопнул дверью. Сына жалко, тем более что Татьяна из мести препятствует их общению. Ничего, вырастет пацан – разберется, что к чему.

Анна – замечательная женщина, хохотушка, свой парень. Но и ей подавай того, не знаю чего. Его нежность, ласки – они что, сами за себя не говорят? Он ей пальцы на ногах целует, а ей развесистых фраз хочется? С работы удирает, как только услышит, что она может приехать, – никогда прежде ради женщины себе такого не позволял. И об одном только просит – ничего не меняй, останови мгновенье. Мне от тебя ничего не надо, кроме того, что уже есть.

На большом белом листе ватмана Сусликов крупно написал: «Я тебя безумно люблю!» – и повесил на стену напротив дивана. В первый раз увидев «дадзыбао», Анна развеселилась. Но затем Дима, стоило только ей заговорить на отвлеченные темы, молча указывал на плакат. И Анна посоветовала перевесить лозунг на кухню – для сантехника, которого уже полгода не могли дождаться.

Глава 3

Луиза Ивановна умерла ночью. Накануне вечером все было как обычно: она почитала Кирюше, проверила у Дарьи задание по математике, обсудила с Галиной Ивановной, что готовить на завтра. Анна пришла поздно, заглянула к свекрови – та спала, горел маленький ночничок, лежала на столике книжка с закладкой. А утром Анна услышала истошный крик дочери:

– Мама! Иди скорее! С бабушкой плохо! У нее рот открылся!

Луиза Ивановна была мертва. Анна подвязала ей косынкой подбородок, сложила руки на груди, зачем-то подоткнула одеяло, словно пыталась сохранить последнее тепло. Стала на колени рядом с кроватью, опустила голову на краешек и разрыдалась. Не уберегла. Милый, родной, светлый человек. Всех успокаивала, детей мирила, когда ссорились, ее подбадривала и всегда во всем оправдывала – ни одного упрека за всю жизнь, глаза опустит, если не согласна, и в сторону отойдет. Как она Юру любила, гордилась им! А потом мужественно приняла его перерождение в беспомощного тупого ребенка.

В дверях комнаты столпилась вся семья. Татьяна, дети, Галина Ивановна, Юра – все, кроме Ирины, плакали. Ирина успокаивала Юру, вытирала ему слезы.

– Мама, я боюсь! – всхлипнул Кирюша.

– Мама, боюсь! – повторил Юра. Ей нельзя распускаться, она потом поплачет. Анна поднялась с колен, вытерла лицо.

– Даша, Кирюша, бабушка умерла, но вы ее не бойтесь.

– Она теперь все время такая будет? – спросил Кирилл.

– Мама, она попадет на небо, в рай? – спросила Даша.

– Да, конечно, только в рай. Тетя Вера тебе объяснит.

– Я объясню. – Татьяна обняла детей и увела.

– Юрочка, – позвала Анна, – подойди. Посмотри на свою маму.

Юра нехотя приблизился. Он исподлобья посмотрел на Луизу Ивановну:

– Тетя пахая, некрасивая.

– Юрочка, – простонала Анна, – это твоя мама. Она умерла. Юра, у нас большое горе!

– Мама, дай кафетку! – Он дернул Анну за халат.

– Его нельзя травмировать! – вмешалась Ирина. – Юрочка, пойдем, тетя даст тебе конфетку.

– Его нельзя травмировать! – Анна закрыла руками лицо. – Его нельзя! А меня?

– А ты поплачь тихонько, – сказала Галина Ивановна, – поплачь, пока дети не видят. Ой, бедолага, – тихо проголосила она, – такая женщина! Мучилась, а ни стона, ни жалобы! Святая была! Ты поплачь, а потом я ее сама обмою, одену. Я умею, мы с ней все уже обговорили. Синий костюм, белая блузка. И в морг не надо. Нечего ей там нагишом в холодильнике лежать. Позвони, они приезжают, укол какой-то делают, чтобы не запахло. Ну, давай, видишь, слезы кончились. Все на тебе, все на тебе, Анюточка. Крепись! Ты уж организуй, чтоб похороны завтра, крайний срок – послезавтра. Давай, девочка, ничего, нужно держаться.

На кладбище, кроме близких, приехали три давние подруги Луизы Ивановны, Костя и Вера. Игорь Самойлов прислал роскошный венок, коллеги (Анна попросила никого не приходить) тоже прислали венок.

Костя пытался уговорить Веру не ехать на скорбную панихиду, но она решительно воспротивилась – непременно хотела в тяжелую минуту быть рядом с Анной и детьми. Он решил, что искаженное болью лицо жены – свидетельство ее переживаний. Но когда гроб уплыл под землю, в печи крематория, и Анна стала приглашать на поминки, Вера отказалась:

– Извини, я не могу. Кажется, началось.

Косте стоило больших трудов не подхватить ее и не броситься со всех ног с кладбища.

– Ладно, – кивнула безучастно Анна, потом чуть улыбнулась. – Все будет хорошо, Верочка. – Она не могла сразу сообразить, что нужно делать. – Костя… возьмите мою машину – и в клинику. Вызовите Елизавету Витальевну.

Она поцеловала Веру и подумала о том, что несколько минут назад эти же губы прикасались к покойнице. Жизнь кончается и начинается.

Утром в клинике было две достопримечательности, на которые бегали смотреть все сестрички, – жена доктора Колесова в дородовой палате и сам Колесов, серый от волнения и бессонной ночи. Настя донесла Анне Сергеевне, что Константин Владимирович сломал все карандаши в своем кабинете и вообще его никто никогда таким не видел.

– За страдания мы его теперь полюбим, – заключила Настя. – А всегда был такой суровый, прям сверхчеловек.

Анна накануне несколько раз звонила и знала, что роды будут не скорыми. Вере делали обезболивание и давали снотворное. Анна поднялась в родильное отделение. Схватки у Веры уже шли с интервалом в пятнадцать минут. Держалась она молодцом. Тихо попросила Анну:

– Уведи Костю. Боюсь, что у него будет разрыв сердца.

У себя в кабинете Анна поставила перед Костей чашку с кофе и заставила съесть бутерброд.

– Мне Вера рассказывала, что в повести какого-то, не помню, латиноамериканского писателя муж не выдержал страданий рожавшей жены и полоснул себя ножичком по горлу. Я велю все скальпели убрать от тебя подальше.

– Жизненная история. – Костя торопливо глотал горячий кофе. – Ань, ведь она не очень страдает? Вася Климчук – отличный анестезиолог?

– Отличный. И Елизавета Витальевна отличный специалист, и Маша Овчаренко – замечательная акушерка. Только ты, оказывается, скрытый невротик и психопат. В конце концов, кто у нас психотерапевт? Ты или я?

– Разве я? Анна, это самый тяжелый момент в моей жизни!

– Он же самый счастливый. Через