Стеклянный мир - Кун Кун

был лишь раздутый страх администрации, вызванный девушкой, которая порезала себе запястья и залила кровью пол в общежитии. В результате руководство универа начало бояться каждого шороха, впав в неутихающую паранойю. Секретная операция по разминированию стала первостепенной задачей. Вероятно, были замешаны некие осведомители, которые слили высосанные из пальца, но при этом довольно громкие слухи, и в итоге на Чжоу Вэй быстро сосредоточилось всеобщее внимание. Единственный способ успешно обезвредить мину – взорвать ее, не причинив никому вреда. Куратор, остановив девушку в коридоре, нерешительно забросила зонд психологической консультации, замаскированный под оливковую ветвь. На этот раз Чжоу Вэй не стала отказываться. Может быть, понимала: даже если она отказалась от спасательного троса, уж точно не стоит отторгать оливковую ветвь. А может быть, сыграло свою роль, что куратор любила задавать вопросы нежным и застенчивым голосом. Само собой, Чжоу Вэй смотрела множество сериалов, где психолог-консультант практически всегда хорошо разбирался в тайне сна: она неизменно пряталась в его раскачивающихся золотых карманных часах.

К сожалению, в кабинете психологической помощи не нашлось ни золотых карманных часов, ни обитой кожей кушетки. Помещение ничем не отличалось от любого другого в административном здании, за исключением недавно повешенной на дверь таблички. За столом девушку уже давно ожидала преподавательница в молочного цвета пушистом джемпере с коротким рукавом, исполняющая обязанности психотерапевта. Согласно некоторым теориям, людям свойственно тянуться к пушистым объектам и легко терять бдительность вблизи от них. Чжоу Вэй, однако, не испытывала такого влечения: она никогда не интересовалась ни кошками, ни собаками. У нее была только черепашка, безволосая и с твердым панцирем, морщинистая плоть которой медленно вжималась внутрь, стоило рептилии уловить любое движение вокруг себя. Черепахи не отличаются особой ловкостью. Исследования показали, что главный секрет их долголетия кроется в медлительности. Однако для черепашки, которую держала Чжоу Вэй, медлительность оказалась фатальной. Когда Чэнь Сянлань вдруг взбрело в голову включить ее в праздничное меню, скорость передвижения в несколько сантиметров в минуту предопределила судьбу черепашки. Процесс поимки не составил большого труда – не сравнить с отловом убегающих с хлопочущими крыльями кур и уток или с забоем пронзительно визжащих годовалых свиней. Единственное, что принесло некоторые проблемы, был жесткий панцирь. Даже когда черепашка уже лежала на смертном одре, он продолжал добросовестно выполнять свои обязанности. Но у Чэнь Сянлань нашлись молоток и тесак, и после серии лязгающих ударов проблема разбилась вдребезги. Панцирь даже послужил своеобразным архаичным украшением при подаче. К большому счастью, в силу некоторых суеверий или принципов здорового питания Чэнь Сянлань считала, что девочкам нельзя есть черепашье мясо. Так Чжоу Вэй избежала участи отведать свою безвременно ушедшую подружку. Она рассказала эту историю преподавательнице во время их второй встречи, потому что та, что неудивительно, полагала, будто воспоминания о некоторых переживаниях из детства могут помочь пациентке преодолеть текущие трудности. Хотя, судя по всему, больше всего пользы от этого рассказа получила именно преподавательница: ее очевидно приподнятый тон и слегка взволнованное выражение лица выдавали радость оттого, что процесс «успешно продвигается». «Травма» – слово, которое она использовала, резюмируя смысл истории, хотя, по мнению Чжоу Вэй, единственным травмированным существом в ее рассказе являлась черепашка, а не она сама. Однако собеседница упорно продолжала гнуть свою линию и выдала Чжоу Вэй целую стопку тестов, которые начинались со слова «я». «Я» было то воодушевленным, то равнодушным, то невозмутимым, то напуганным. «Я» размышляло над серьезными философскими вопросами и в то же время перебирало роскошные наряды и украшения. «Я» пряталось за стеной вопросов, плутовато пытаясь выведать ответы, скрытые под жестким панцирем, притворяясь союзницей пациентки. Заполнение тестов заняло почти час, и к моменту их сдачи наступило время завершать консультацию, как и было оговорено заранее. Консультант приподняла запястье, взглянув на золотой циферблат:

– На следующей неделе в то же время. Будем разбирать вашу проблему, основываясь на результатах тестов.

В предвкушении оглашения результатов Чжоу Вэй продержалась еще одну неделю, едва не развалившись от бессонницы. Однако на следующей встрече преподавательница так и не раскрыла девушке тайну ее «я», как обещала, а лишь попросила продолжить свой рассказ. Она умело использовала улыбку в любой ситуации, лишь слегка изменяя положение уголков рта, чтобы выразить неоднозначные взгляды и эмоции, – ожившая Мона Лиза. Жаль только, что Чжоу Вэй не обладала художественным талантом Леонардо да Винчи, зато в блокноте, раскрытом перед психотерапевтом, теснились наброски фраз. Безо всякого волшебного штриха Ма Ляна[135] черные символы самостоятельно превращались в извивающихся словесных червей, которые друг за другом выскальзывали с белой бумаги, ползли по столу и спускались по рукам преподавательницы на ее обтянутые чулками ноги. Увидев, как несколько черных словесных червей разорвали шелковые нити и пробрались под белую плоть, Чжоу Вэй прикусила язык, чтобы ее не стошнило прямо на месте. Иначе консультант решила бы, что пациентка действительно больна, ее недуг неизлечим и от него нет лекарств.

Еженедельные задушевные беседы вскоре стали секретом Полишинеля, а повторяющееся отсутствие человека в одно и то же время неизбежно вызывало подозрения. Подозрения привлекали кривотолки и слухи, которые, подобно песчаной буре, со временем могли обрести волшебную силу. Чжоу Вэй точно не знала, в кого она превратилась: в душевнобольную с ранней стадией психического расстройства, дрянную девчонку с грязным секретом, глупую студентку, вставшую на кривую дорожку, в типичную жертву романтических отношений или в следующую вероятную кандидатку на суицид… Она считывала все эти ярлыки в глазах окружающих, где также мелькали и такие привычные эмоции, как отчуждение, любопытство, пристальное внимание, сочувствие и страх. Окружающие незаметно начали отворачиваться от Чжоу Вэй. В коридоре, как по команде, расступались воды широкого Красного моря, уступая ей дорогу, а в переполненном кафетерии появлялся роскошный столик на одного, предназначенный исключительно для нее. Ее соседки по комнате вдруг резко охладели к сплетням, полуночным разговорам и совместным перекусам, по крайней мере в присутствии Чжоу Вэй. Однажды староста группы «случайно» не включила ее в список участников одной поездки. Однокурсники собирались на соседний островок, и девушка вспомнила, что он и был местом для тайного свидания, о котором говорил ей Господин в Шляпе в их последнем телефонном разговоре. Как ни странно, она не забыла ни об этом, ни о чем-либо еще, случившемся между ними, включая траурную церемонию на площадке перед учебным корпусом, в которой Чжоу Вэй тоже принимала участие, хотя речь, строго говоря, шла не о них с поэтом, а о нем и другой девушке, покончившей с собой. Чжоу Вэй пришла туда не специально. «Специально» означало бы прийти, как все остальные, держа в руках свечи или цветы, испытывая