Северные баллады - Вера А. Скоробогатова

трельяже стоял букет полевых цветов и висел мой большой лохматый венок из папоротника, вьюнков и ромашек, многократно отражавшийся в зеркалах. Чуть ниже – в том же зеркальном коридоре – отражался необыкновенный, непонятный пришелец…

Одежда Сережки нашла себе место на горячей батарее, а сам он, абсолютно нагой, обернул торс одеялом.

Я, ощущая накалявшуюся взаимную страсть, а значит – опасность, раздеваться не стала и в чем была, укрылась среди подушек и пледов.

Однако головы наши неотвратимо сближались, руки – независимо от велений разума – тянулись друг к другу, и смущенные, жаждущие губы все-таки встретились, издав общий стон…

Цветная карусель понесла меня к небесам, но, когда упали на пол одеяла, я начала искренне и упорно протестовать: «Нет, нет, не согласна». Но пришелец мягко сказал: «Я все-таки попробую тебя убедить».

Сопротивляться божественным ласкам не хотелось. Внезапно ощутив сладкие судороги, я едва не заплакала от нахлынувшей нежности и прониклась доверием к Сережке, предложив перенести все остальное на другой раз… Но он уже не слушал меня: я лежала перед ним на белой кровати практически без сознания, утратившая остатки логики…

– Кому это надо, – произнес он, – откладывать прекрасное на потом! В другой раз будет еще лучше». И я пережила полный ужаса момент первого слияния двух начал… Практически насилие… Но, ощутив внутри себя неистово волнующий огромный предмет, забыла о сломленной воле.

– Я не маньяк, – прошептал пришелец, – просто очень хочется твоей любви и ласки…

Его осторожные движения находили в моем теле неожиданно бурные отклики. Казалось, я вся превратилась в блаженно пульсирующий нерв.

На волнах нескончаемых экстазов проходили часы… Возвращаясь в сознание, я вновь натыкалась на светящийся, будто всевидящий взгляд голубых глаз, ласкающий теперь скрытые глубины моей души. Мы нежданно стали совсем родными. «Так не бывает», – сквозь восторг плакала я. «Как видишь, бывает», – умиротворенно улыбался он…

Я должна была спешить на самолет – в командировку. Разъединиться казалось невозможным. «Не отпущу. Хочу взять тебя с собой», – говорил он.

У турникетов Ленинского проспекта Сергей держал меня за руки и, по-прежнему глядя в глаза, искоренял мой панический страх перед полетами. «Я тебе обещаю: всё пройдет хорошо, – говорил он спокойным, по-отечески уверенным тоном. – Отныне ты всегда будешь летать благополучно». И целовал меня своими румяными, не по-земному совершенными губами. А после долго – с умилением, сожалением и надеждой – смотрел мне вслед, пока я не скрылась за поворотом тоннеля.

Я не понимала, как столь чудесное существо могло полюбить меня, – пусть молодую и весьма красивую, но, – казалось мне, – сплошь состоявшую из мелких недостатков. Возможно, я тоже казалась ему неземной… Вынырнувшей из недр цветущей природы нимфой… Которая вместо того чтобы оказаться привычной для восприятия женщиной, говорила запредельно странные слова, будто прописные истины, и читала ему стихи…

Трудно было поверить, что мужчина, на которого могли молиться сотни неизвестных мне гражданок, мужчина, совративший меня в первый же день знакомства, способен к глубоким переживаниям. Но в последующие дни он писал мне эмоциональные смс, подписываясь «твой Сережка», и мое сердце холодело от ощущения нереальности, словно мистика Ивана Купалы и волшебного озера сделалась непреложным фактом.

Порой меня нагоняли запоздалые вопросы совести, морали и прочих вредоносных субстанций. «Так нельзя, – говорили они. – Что ты натворила!»

– А чего, собственно, вы хотели? – равнодушно отвечала я. – Ходила перед ним почти голой… Обнималась на берегу, дрожа от зарождавшихся чувств… Потом позволила ему зайти в свой номер и предложила раздеться донага, пока сама ходила в столовую… По-другому не могло быть!»

– Тебе еще долго жить, а мне – мало, – проронил Сергей. – У нас почти нет времени, поэтому можно всё.

Через неделю мы вновь были вместе. Сидели на крыше дома, в котором он вел ремонт, и смотрели вниз, на старые улочки, отчего-то сравнивая Питер с Парижем… А после много дней в водовороте нашей любви кружились всевозможные парки, здания, берега водоемов. Я запомнила всё это как один счастливый миг, сопровождаемый лишь несколькими словами: «Какая ты сладкая… Я в раю…»

Однажды мы вернулись в пансионат, где познакомились… И, за неимением свободных номеров, спали в актовом зале на полу. Со стен, будто вживую, глядели Ахматова, Гоголь и Толстой, в углу мечтало концертное пианино, а за окнами курчавился яблоневый сад.

Рано утром Сергей уезжал на работу. Мое сонное, разнеженное, забывшее одежду тело не желало отпускать своего Сережку ни на минуту и прижималось к нему возле порога…

Вечером мы поспорили о висевшем в коридоре старом советском портрете. Я полагала, что на нем изображен Брежнев, чем вновь растрогала чудного пришельца. «Балда, я помню Брежнева», – выдохнул он сквозь смех.

– Может быть, ты родился в шестьдесят первом? – предположила я.

– Что ты всё высчитываешь, – сердился Сережка. – В шестьдесят первом я уже курил.

Я не верила. Но так и не сумела выяснить, шутил он или нет…

Тем временем романтические отношения, заставившие меня полностью уйти в себя, повредили связям с общественностью. Облеченные властью мужчины, до того ждавшие меня, любившие со мной беседовать и, казалось, искренне мне радовавшиеся, внезапно стали невежливыми, невнимательными и в итоге незаслуженно обидели.

После работы Сережка позвонил из электрички: Я лечу к тебе, моя птичка!»

Я встретила его среди сосен, обхватила за талию и рыдала в его полосатую футболку: «Всё из-за тебя… Почему ко мне не относятся как к личности? Я – писатель, экскурсовод, в конце концов… Чем я хуже других, которые приезжают сюда с семьями или любовниками?»

Его лучистые глаза смеялись. «К красивой женщине невозможно относиться как к личности и, тем более, как к человеку, – он прижимал меня к себе одной рукой, а другой протягивал семечки. – Мужчины везде одинаковы, ты для них в первую очередь – объект… Прими это».

– Я считала их приличными людьми, а они…» – прошептала я, еще всхлипывая.

– Так и скажи им! Пойдем! Не надо сдерживаться, кинь в обидчика очистками.

Я никогда не любила семечки, но в тот момент с наслаждением ела скромное угощение с его большой грубой ладони… И через минуту уже смеялась.

Рядом с ним не получалось не смеяться… Он игриво высказывал циничные житейские мудрости; наблюдал и комментировал нелогичную российскую действительность со своей латышской точки зрения, шутил над порождавшей бардак русской психологией; вспоминал латвийские парадоксы; знал оптимистичные ответы на все вопросы Вселенной; давал советы политикам, экономистам и хозяйственникам, словно они его слышали; разговаривал с прохожими, наслаждаясь русской речью и русской открытостью. Видя в моих глазах одобрение и задорные огоньки, расплывался в новых сияющих