Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Вот как, — недоумённо спросила Ирина, — тогда зачем же я нужна вам? Зачем вы...

— Целую вас? Ну, это уж ваша беда — слишком вы привлекательны, есть пределы всякой сдержанности. А нужны вы — любоваться вами. Разве вы забыли, как я рассказывал вам про древний идеал?

— Ничего я не забыла, и это моё утешение и радость, поймите меня тоже! Но мне стало казаться, что я внушаю вам одновременно восхищение и отвращение, потому что вы знаете, что я... я...

— И вы почувствовали это в поцелуе — одном, другом и в третий раз?

— О, нет!

— Тогда всё это воображение. Просто я ещё не пришёл в норму, может быть, и вообще не вернусь к тому, что раньше считал нормой для себя. А вспомните про вечер нашего знакомства! Разве я тогда не слыхал про вас всё без всяких объяснений и снисхождений?

— С вами очень трудно не соглашаться. Очень уж логично ваше рассуждение, и всё же...

— ...И всё же в логике мало тепла, вы это хотели сказать.

— Как всегда, вы читаете в моих мыслях, иногда даже это отзывается жутью.

Мы дошли до поворота дорожки у стены дома Волошина. Ирина сжала мне руку, сильно оперлась на неё и нырнула в проход между кустами. Я хотел её окликнуть, вспомнив, что не узнал, как найти дом, но понял, что это не так трудно сделать и без её помощи.

В столовой Дома, где оставалось мало отдыхающих, но продолжали передаваться последние коктебельские новости, я узнал о внезапном отъезде Ш-вых. Хорошо это или плохо — могло решить лишь будущее (как оказалось, это было хорошо).

После ужина я разыскал маленький двухкомнатный домик, где поселилась Ирина. Двое стариков встретили меня приветливо и провели крытой узкой галерейкой к двери в её комнату, выкликнув её. И вовремя — быстро темнело, и спустя несколько минут мне было бы трудно искать её жилище.

Ирина предложила мне посидеть на крылечке, пока она вымоет Марину и уложит её. Я покурил, задумался, глядя на зажёгшиеся над морем звёзды, и тут появилась Ирина. На моё замечание, что она быстро управилась, она сказала, что Марина — очень хорошая девочка, моментально укладывается, набегавшись за день, спит крепко всю ночь и утро, когда она бегает купаться на «наш островок».

Я настойчиво заставил её взять пакет с деньгами и сообщил об отъезде Ш-вых. Она, оказывается, не знала и даже вскочила на ноги (она сидела рядом со мною на ступеньках) и несколько раз прошлась перед крылечком.

— Не знаю, хорошо это или плохо, — начал я.

— А я знаю, их знаю! — перебила она меня. — Это очень хорошо. Очень!

Она даже перекружилась, как бы протанцевав два-три шага. Я молчал, обрадованный.

— Знаете что, пойдёмте купаться, как только Маринка уснёт. С отъездом Ш-вых я хочу смыть с себя даже всякие мысли об этом!

— Пойдёмте, очень хорошо, только купаться придётся на нашем пляже, иначе заметут эти олухи-пограничники. Мы пойдём поближе к дороге, против ленинградской территории. Там никто ночью не купается, потому что в дне торчат ржавые обломки рельсов эстакады и под водой можно жестоко пораниться, но я знаю, где они.

— Вы знаете тут всё дно, — это я уже поняла, — весело воскликнула Ирина.

— Поневоле, когда врачи обрекли болтаться около берега, развлекаюсь как могу.

Весёлый смех Ирины был мне ответом.

Вскоре мы оба раздевались на берегу, у неторопливых заплесков невидимых волн, и тоже стали невидимы в темноте с нашими сильно загорелыми телами.

Тогда не было никакого освещения на берегу, и в «траурно-чёрных» волнах, по меткому выражению Гумилёва, отблёскивали лишь звёзды. Море казалось бездонной первозданной глубиной.

Ирина, подойдя к воде, попробовала её ногой и, слегка задыхаясь, шепнула:

— Я захватила второе полотенце для вас.

— Спасибо, ночи действительно всё холоднее и холоднее, но вода ничего, теплее, чем утром, не бойтесь, идёмте.

Я взял Ирину за руку, и она прижалась ко мне. Так мы вошли в холодную черноту. Это очень приятный, чуть жутковатый момент, когда обрыв берега уйдёт из-под ног под водой, и бросаешься в черноту.

— Ай! — слабо вскрикнула Ирина и в ту же секунду уже плыла рядом.

Мы накупались вволю, наскоро обтёрли себя на берегу и скрылись в саду «ленинградской» территории, к счастью, так и не повстречав пограничников.

— Домой? — спросил я Ирину, когда мы шли по скрежещущей морской гальке, какой были усыпаны все дорожки.

— Домой, мне пора, — с сожалением сказала Ирина, и мы пересекли территорию, вышли на сухую пыльную дорогу и направились к её дому, избегая обрывков колючей проволоки, встречавшейся около разрушенных заборов.

— Как хорошо, вы, наверное, не можете себе представить, вы, грозный человек, как кричали мне про вас Ш-вы!

— Я вовсе не грозный, а самый мирный, только до смерти ненавижу негодяев, пользующихся теперешним положением с доносами и арестами. Правда, вот я тоже воспользовался!

— Ничего нет, что бы я не сделала для вас, — пылко сказала Ирина, стискивая, по своему обычаю, мою руку.

— Если так, то сделайте, — сказал я.

Вдруг мне пришло в голову измерить её пропорции, но я тогда ещё плохо знал, как это делается и с чего начинать.

— Что, говорите!

— Возьмите сантиметр и измерьте себя, без одежды, конечно, поточнее, — рост, обхват груди по соскам, обхват талии и бёдер в самом широком месте, диаметр одной груди и обхват шеи.

Ирина выпрямилась, снова сжала мою руку и вдруг спросила:

— Нет, уж я не буду, мерьте сами, как хотите и что хотите!

— Но как же... — замялся я.

— А вот так — купаться со мной можно, любоваться мною на берегу — можно, целовать меня голую можно... -тише добавила она, опуская голову, но продолжая держать меня за руку.

— И сейчас можно? — спросил я, наклоняясь к ней.

— Мне бы так хотелось, чтобы вы не шутили этим... Я ведь... — прерывающимся голосом ответила она, и я почувствовал себя виноватым.

— Я не буду больше, я ведь не зло, вы знаете, что мне нравитесь, и очень даже, — шепнул я.

В ответ она крепко