Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Ирина больше ничего не спрашивала, закончив разговор отдающим всю себя поцелуем. Я стал целовать её груди, снова с затвердевшими до болезненности сосками, но она не вскрикивала, а только с усилием втягивала воздух через зубы, как делают люди, страдая. В этом положении, когда её «кругленькая штучка» лежала на подушке, а голова и плечи ниже, на тюфяке, мне было удобно, и руки освободились, чтобы лечь на её широкочашные груди, не сильно выступавшие, но очень тугие, как у Мириам и Люды, но ещё более широкие в основании, так что мои большие ладони едва охватывали их полностью.

Опираясь руками на эти тугие груди, слегка сжимая их и чувствуя соски в глубине ладоней, я возлежал в кольце широких бёдер, ощущая трепет мышц живота и тугое объятие йони на члене. В наших напряжённых телах каждое маленькое движение отзывалось сильно и захватывающе, как звук в туго натянутых струнах — высоко и долго поёт каждая нота. Я чувствовал всю нежную и грубую силу Эроса, как бы утопая в первозданной силе чувств, куда вход — только через страсть, переполнявшую это великолепное, насыщенное горячей жизнью тело Ирины, будто оно стало воротами в бесконечно разнообразный мир древних ощущений природы, двойственных, как они сами.

С одной стороны (физической, пожалуй) — крайняя обострённость и насыщенность каждого ощущения, с другой (психической) — чувство счастливого покоя, растворения в неуловимом сиянии красоты, ласки и глубокого удовлетворения. И в то самое время — сильнейшей неудовлетворённости — ещё, ещё, сильнее, в погоню за ускользающей, зыбкой двойственностью, вот-вот откроющейся полностью и навсегда и в тот же миг отдаляющейся, почти исчезающей тут же, в крепких, всё туже становящихся объятиях...

Это всё, конечно, по последующим переживаниям, а тогда — Ирина отдавалась самозабвенно, и не менее самозабвенно я владел ею. Извиваясь подо мною, она вскинула свои крепкие ноги высоко мне на спину, и так как лежала на подушке, то я вошёл в неё ещё глубже, чем прежде. Как ни сдерживалась Ирина, у неё всё же вырвались громкие вскрики, и она зажала себе рот обеими руками, как сначала прикрывала глаза.

Но страсть продолжалась, и она раскинула руки, чтобы тотчас громко вскрикнуть. Испугавшись, что девочка проснётся, Ирина схватила лежавшую рядом свою рубашку и зажала ею рот, издавая лишь приглушённые стоны. Это как-то стесняло меня — неловкостью перед спящим ребёнком, что ли, но результат был обратный — соединение наше длилось и длилось, и я всё никак не мог кончить. Ирина уже два раза вытягивалась струной, замирая в тесном объятии и увлажняя всё ту же подушку, и всё начиналось снова, так как я не переставал. Наконец, совсем измучившись, я достиг окончания и вытащил подушку из-под изнемогавшей Ирины, обнял её, горячую, снова смущённую своим поведением и без сил прильнувшую ко мне.

Когда Ирина стала дышать ровнее, она спросила:

— Я, наверное, очень противная таким своим...

— Чем? — спросил я, ласково гладя её пылавшую щёку.

— Ну, желанием, и вот я...

Положив пальцы на её губы, я заставил её замолчать и шепнул:

— Вовсе нет, мне это очень по душе, как, наверное, каждому мужчине, только мешает и заставляет сдерживаться опасение, что ваша дочь проснётся. А потому и никак не кончить, я замучил вас.

— Боже, я никогда не думала, что можно так долго... — шепнула Ирина, пряча лицо в моём плече, поцеловала его и добавила, — и потом, эта подушка... мне показалось, что вы... ты в самой глубине внутри меня, точно какая-то сила, разрушительная, почти уничтожающая и... блаженная неописуемо. Так можно умереть от желания.

— Ради бога, — с притворным испугом воскликнул я, — мне надо ещё и ещё видеться с вами, много раз!

Ирина засмеялась, поднялась, поправляя одеяло на Маринке в углу комнаты, и снова пришла ко мне, тихо смеясь. На мой вопрос она рассказала, что как-то она разговорилась здесь с детской воспитательницей, молодой женщиной с больным сыном, которая организовала детскую группу, и та вдруг призналась ей, что для того, чтобы удержаться в Коктебеле, где она хотела жить постоянно и приобрести домик, ей приходится подрабатывать женским способом среди писателей, и цена — 50 рублей. Несколько раз она рискнула «на ночь» за 100 рублей, и всё шло успешно, пока писатель Б. и поэт Я. сговорились, взяли её каждый на ночь, а стали обладать вдвоём. Униженная и испуганная, она пока прекратила своё занятие до отъезда этих двух пляжных кобелей, как она именовала их.

— И я... — замялась Ирина, я подбодрил её, и она закончила, — я, для себя, конечно только, думала, что если по 100 рублей, то за 15 ночей я сумею «отработать» данные мне деньги. Но если так, как сейчас, то это, оказывается, совсем нелегко!

Я засмеялся тоже, но укорил её мысли о деньгах.

— А вы не корите меня, — сказала Ирина, — для тех, у кого нет денег и трудно их заработать, это не простой вопрос. А раз не просто, то тут отношение не столь лёгкое, как у вас, и на сцену является гордость.

— Понимаю, простите меня, — сказал я, нежно целуя ей руку, и она опять сжала мою своей выражением согласия и благодарности. — И всё же вы разрешите мне послать вам в Ленинград ещё столько же, чтобы вы смогли устроить Маринку в детскую группу и не отдавать последние деньги соседке, чтобы она смотрела за ребёнком, если вы на работе.

— Откуда вы знаете? — Ирина даже села.

— Ну, это так просто сейчас, и так у всех одиноких матерей, всё равно, приёмных или родных. Так условились? — и, не давая возможности сказать что-нибудь, я стал целовать Ирину и ласкать её груди, соски которых уже не были болезненно напряжены.

Целуя, я своим коленом поднял её правое бедро, и когда она положила его мне на бок, я откинулся назад и взял её сбоку в «малайской позиции».

— Ах! — тихо вскрикнула Ирина. — Разве так можно?

— Видишь, ещё как можно, — ответил я, вонзая член поглубже, и она зашептала:

— Можно, можно, да, да, милый!

Я больше не предлагал ей подушку или другие столь же сильные положения, а спокойно, почти лениво ласкал её в положении наперекрест (малайском), в котором она не была подо мной и не измучивалась так, как вначале. Вдруг она попросила меня едва слышным шёпотом:

—