Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Конечно! — откликнулся, я и она как-то своеобразно отдалась мне.

В этом положении, лёжа на мне и вцепившись губами в моё плечо и верхнюю часть руки, она сдвигалась назад, насаживаясь на член. Она так ловко действовала своей йони, оказавшейся подвижной, что могла принять член во всю его длину и плавно двигаться на нём, вертясь и покачивая бёдрами, в то время как я обеими руками прижимал и поддерживал её очень круглый крепкий зад, казавшийся могучим крупом кобылицы, и это очень привлекало и увлекало меня. Позднее я сообразил, что, вероятно, её неожиданное искусство в этом положении явилось в результате какой-то лесбиянской позиции, кажется, при которой активная лесбиянка лежит под той, которая является женской половиной позы и её язык и губы находятся примерно в положении моего члена. Точно так же её странная раскинутая поза в момент нашего первого объятия тоже обязана была лесбийской тренировке, удивительно быстро стёршейся нацело в огне подлинного мужеско-женского Эроса.

Но, как бы то ни было, эта позиция принесла нам много наслаждения. И опять на этот раз мне пришлось прижимать рубашку Ирины к её лицу, когда мы достигли ярого накала. Я понял, что здесь не будет «полностью развёрнутых парусов» страсти, по Овидию, и мы решили не встречаться больше здесь, а днём у меня, пока Марина будет уходить играть с другими ребятами.

На рассвете погода резко изменилась и заревел холодный норд-ост, взбаламутивший море, лишивший всех купания и ещё больше настроивший последних жителей дома на отъезд. Ветер перешёл в бурю с дождём и шумел неустанно, начав обрывать первые листья.

Я не купался из-за холода и просидел день у Марии Степановны в библиотеке Волошина, а затем мирно отправился к себе спать.

К моему удивлению, поздно вечером (может быть, и не так уж поздно, но из-за темноты осени и бури казалось, что глухая ночь) раздался тихий осторожный стук в моё окно, выходившее к импровизированной лестнице. Я вскочил с постели в одних трусах, открыл дверь, и в комнату вошла Ирина в намокшем пыльнике, взволнованная и запыхавшаяся от быстрого бега.

— Что-нибудь случилось? — воскликнул я.

— Ничего, или ты не рад меня видеть?

— Конечно, рад, не кокетничайте, — я снял с неё мокрый плащик, — но каким образом?

— Через беду к радости, — и Ирина рассказала, что у неё протекла вся крыша, и она устроила Маринку ночевать у соседей, а сама сказала, что идёт поговорить к Марии Степановне.

— Приютили?

— Разумеется. Это хорошо, потому что крышу, сорванную ветром, будут чинить ещё завтра и послезавтра.

— Вот это повезло, — радостно вскричал я, — но вы продрогли. У меня есть остаток вина из Судака, мадеры, хотите?

— Хочу, но я не хочу, чтобы вы тоже продрогли.

С этими словами Ирина сбросила с себя всё до последней одёжки и, не стесняясь наготы (хотя электричество ещё горело), попросила у меня полотенце и какую-нибудь тряпку для ног.

Пока она обтирала волосы и ноги, я налил нам по стакану мадеры. Пристально смотря мне в глаза, Ирина чокнулась со мной, залпом выпила свой стакан, слегка задохнулась, зажмурилась и нырнула в постель, с удовольствием вытянувшись под одеялом.

Под грохот моря и шум ветра, подчиняясь ритму бушующей стихии, мы как-то сразу взяли столь же бурный темп, распустив все сдерживающие «препятствия». Ирина уже не боялась моего члена, который озадачил её сначала, и отвечала мне с такой же стремительностью, с какой я часто-часто двигался в ней. Её стоны сделались протяжными и прерывались лишь вскриками в моменты совпадения её стремления ко мне и моего в самую глубь. Она не опасалась, что кто-нибудь нас услышит в эту глухую бурную ночь, и вертелась и извивалась изо всех сил, а я снова испытал на себе магнетизирующее очарованье плена её очень широких бёдер, погружавших меня в некий транс, благодаря которому, несмотря на весь бешеный темп, я всё же не мог быстро кончить.

Экстаз и «разрядка» наступили у Ирины столь же буйно, как и в прежние разы. Так же закрывала она лицо, пылающее от страсти и стыда за своё «неприличное» поведение. А сегодня, вернее, сегоночно, после особенно бурного экстаза Ирина даже совсем отвернулась от меня и, перевернувшись на живот, уткнулась лицом в подушку, прижав ладони к вискам и ушам, не слушая ласковых слов, какие я говорил ей, уверяя, что ничего постыдного в её горячем Эросе нет. И для неё тоже хорошо — вот я уже могу целовать и сдавливать пальцами её соски, не причиняя боли, — значит, отходит какое-то внутреннее сексуальное напряжение.

— Я только боюсь одного, — добавил я.

— Нет, нет, ничего не надо, хочу только так, без удержу и до конца, или никак, если придётся расплатиться «операцией», пусть, ни о чём не беспокойся, не смей думать.

Я не мог не думать, заботясь об этом прекрасном теле, если уж сама Ирина не допускала меня в свои душевные дела, но, конечно, в моменты нашего «распускания парусов» забывал обо всём другом.

И сейчас я шутливо утешал её, целуя в шею и спину, лаская крутую выпуклость зада, пока она пряталась от меня и своих переживаний в подушку.

Желание нарастало во мне, и Ирина тоже стала вздрагивать и медленно «переступать» бёдрами под моей рукой. Я выхватил подушку из-под её лица, но она отчаянно запротестовала:

— Нет, нет, подушку, ни в коем случае!

— Милая, будет совсем по-другому, — сказал я, с силой приподнимая её под живот и подкладывая подушку под низ живота.

Недоумевающая Ирина оглянулась на меня, а я, улыбнувшись ей, — было видно в комнате от далёкого фонаря, стоявшего на углу участка против серого дома, — коленом заставил разжать бёдра и почти приподнял её, вонзив член сзади и вверх.

— Ох! Разве так можно! — опять воскликнула Ирина.

Оказалось — можно, и через минуту она уже выгибалась дугой, приподнимая голову и груди с постели, чтобы я мог покрепче обнять их обеими руками. Я словно поплыл в живой лодке, упираясь животом в широкий зад и положив ладони на грудь скульптуры на носу «лодки».

Как ни отвечала мне Ирина, я вошёл в раж, и мне всего казалось мало.

Всё же ближе всего я видел, чувствовал, воспринимал Ирину лежащей в нормальной или древней позиции на спине подо мной.

Поэтому, распалившись, я вдруг яростно перевернул