В перспективе - Элизабет Джейн Говард

Некоторое время он пристально всматривался в нее. Он сидел совершенно неподвижно, и было что-то в его застывшем, лишенном юмора выражении лица, что она сочла и жалким, и немного пугающим.

– Женщины неизменно озабочены внешним видом чего бы то ни было. Полагаю, в большинстве случаев – влиянием собственной внешности на окружающих. Видимо, ты хочешь услышать от меня, что ты хороша собой, – впрочем, мне следовало вспомнить, что многочисленные молодые люди, непрестанно мелькающие в этом доме, наверняка потешили твое тщеславие и без моей помощи, – но да, ты кажешься мне наделенной всем необходимым, чтобы сделать несчастными ряд мужчин, если в этом заключается цель. Несомненно, когда-нибудь ты выйдешь за одного из них замуж, и, поскольку ты не выказываешь ни определенного интереса, ни способностей в каком-либо ином направлении, полагаю, что, как и большинство молодых привлекательных женщин с рядовыми умственными способностями, брак и все, что к нему прилагается, и станет твоим родом деятельности.

Наступила мертвая тишина. Потом он спросил:

– Разве ты не это хотела узнать?

Резкость в его голосе пропала, но она была слишком подавлена, чтобы это заметить.

– По внешности я не специалист. Возможно, я ошибаюсь. Но у тебя масса возможностей выяснить все самой.

Ответить она была не в силах. Вердикт, который он вынес ее уму (не кто-нибудь, а он, явный специалист по умственным способностям!), поразил ее наводящей ужас точностью истины: не как поверхностная несправедливость или мимолетное равнодушие, а точно в глубину сердца. Она ничего не сказала. Он доел спаржу и глубоко задумался о чем-то другом.

Уже выходя из столовой, он вдруг снова вспомнил про нее и позвал:

– Зайди ко мне в кабинет. У меня есть кое-что для тебя.

Поверх стопы писчей бумаги на его столе лежал покоробившийся том «Нортенгерского аббатства». Он взял книгу и отдал ей.

– Твоя книга. Ее принес в дом Джеффри Карран. Сказал, что ты оставила ее на солнцепеке возле теннисного корта сегодня днем. По-моему, ни один человек, которому по-настоящему небезразличны книги, не обошелся бы подобным образом даже с романом. Ну, мне пора работать. Спокойной ночи, моя дорогая.

3

На следующее утро солнца не было – только серая, гнетущая, почти осязаемая жара. Все сошлись во мнении, что грозы не миновать, и провели утро, вяло возражая друг другу по всем прочим поводам. Антония позавтракала рано, чтобы избежать встречи с остальными, и ушла в сад: «Уделю прополке не меньше двух часов, а потом почитаю, но не роман, а что-нибудь действительно серьезное». Так она спланировала бесцельную изоляцию, в которой вдруг обнаружила себя; но, оставшись одна в своем саду, она думала о ней постоянно, а позднее, наедине с книгой (она выбрала ту, которая не обеспечила ей компанию какого-либо рода), она начала с болью и испугом ощущать точность беспощадного вопроса «ну и что же мне теперь делать?». К концу утра она почти с благодарностью приняла испытание вторым завтраком.

Во время завтрака, еще до того как Антония успела пережить первые моменты неловкости в окружении гостей, разразилась гроза. Когда издалека донесся первый тяжелый раскат грома, Карран наклонился над столом, придвинувшись к ней, и спросил:

– Когда все закончится и природа станет прекрасной и свежей, вы не согласитесь взять меня на прогулку верхом?

Она сидела лицом к окну, и он увидел отражение молнии в ее глазах, когда она вдруг взглянула на него и ответила:

– Да!

Позднее за время застолья он заметил, что и без молнии в ее глазах сохраняется выражение удивления и радости.

Было около пяти вечера, когда они выехали – он на крепкой серой лошади, на которой иногда ездил ее отец, она – на своей складной и милой темно-рыжей. Она спросила, хочет ли он поехать куда-нибудь в определенное место, и он ответил, что, поскольку ничего здесь не знает, выбор маршрута всецело предоставляет ей. Они не спешили, пробираясь вниз по крутому склону холма к роднику, наблюдали и оценивали друг друга. На лошади он сидел так, словно вырос в седле, а он думал, что она держится с грациозным напряжением, которое физически ей идет. Они ехали молча – мимо родника, полные журчащие желоба из которого опорожнялись в ручей, мимо хмельника, буйного, в каплях дождя, до угла с бездействующей мельницей. Пруд при мельнице заболотился, здесь ощущался сладкий заварной запах алтея, и она приметила пару исступленно вьющихся стрекоз. Когда они свернули с шоссе на верховую тропу, в маленькой церкви пробили пять обычным для нее по-детски отрывистым манером. Выглянуло вечернее солнце, высветило одуванчики в сырой, мглистой траве, окутало высокие живые изгороди по обе стороны от тропы свежим, золотисто мерцающим маревом; паутина, льнущая к кустам шиповника и ежевики, была так густо унизана мелким речным жемчугом капель, что свисала ломаными фестонами; негустой туман вдалеке на полях лежал мягко, как легкий дым; небо, чисто умытое, избавленное от туч и спокойное, возвышалось над этим обилием сияющих подробностей с безграничной и отрешенной безмятежностью. Антония перевела взгляд с неба на своего спутника и увидела, что он наблюдает за ней.

– Дальше здесь удобнее перейти на быстрый галоп, – сказала она. – Я насмотрелась по сторонам, пока мы ехали шагом.

– Я тоже. И открывал для себя смысл выражения «смотреть чужими глазами».

– Правда? – неловко переспросила она: эти его слова ей не понравились. И он сразу же отказался от этой заезженной личной позиции. Ей не нравится! – думал он. – Она другая; очень молода – и застенчива, это несомненно. А вслух сказал: – Еще больше, чем всем, что можно увидеть, я восхищаюсь многоцветьем запахов – таких неистово свежих. Вы тоже их заметили?

– Прекрасные и свежие, как вы и сказали.

– Да? И когда же это я такое сказал?

– За вторым завтраком, – нерешительно ответила она.

– Да у вас память, как книга учета!

Но она серьезно посмотрела на него и возразила:

– Мой отец считает, что память у меня практически отсутствует.

Они приближались к лесу: теперь их тропу окаймлял молодой папоротник-орляк, побеги которого туго скрутились, словно ощетинившись от сырости. Антония перешла на легкую рысцу, он последовал ее примеру. В ее кобыле взыграл азарт, она стала рваться вперед, закладывать уши и прядать ими и мотала головой так, что кольца ее охотничьего мартингала скрипели по кожаным поводьям, а шея потемнела от пота. Карран отстал, чтобы понаблюдать за Антонией. Несмотря на напряжение, ее руки были спокойными – хорошие руки, подумал он с профессиональным одобрением.

Они уже въехали в лес, кроны деревьев сошлись над их головами,