Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Обняв дочь, Суравин запер дверь и стал расспрашивать Верлова о последних событиях.

Подробно и точно Верлов рассказал ему все по порядку.

И когда он кончил рассказ, все тяжело вздохнули.

– А знаешь ли, во что ты обошелся Японии? – спросил Суравин.

– Ну.

– Пока – в четыреста миллионов, считая потери в торговле и стоимость мобилизации.

– Знают там о нашей гибели?

– Нет. В Японии уверены, что воздушно-подводный пират на время притаился, и ждут с его стороны нового нападения.

– Ликвидировал ты наше богатство?

– Да. На имя твое положено в банк два миллиона, и драгоценностей осталось еще миллиона на три, – ответил Суравин.

Верлов удивился.

– Неужели возможно было сбыть во Владивостоке на такую сумму? – спросил он.

– Конечно, нет, – ответил Суравин. – Но я вызвал сюда из Америки по телеграфу одного знакомого американца-купца, и он закупил у меня один на миллион четыреста тысяч рублей.

* * *

Время шло.

Вера с мужем и Суравиным как ни в чем не бывало вернулись в Хабаровск, и их отсутствие не возбудило никаких подозрений.

Все знали, что Верлов с женой уезжали в свадебное путешествие, а Суравин жил до их возвращения во Владивостоке, где было, конечно, веселее, чем в Хабаровске.

В Японии еще около трех месяцев царила паника и продолжался отчаянный застой в торговле.

Чуть-чуть там не вспыхнуло всеобщее восстание, сменился кабинет и продолжалось военное положение.

Но пират исчез, словно канул в воду.

И страх мало-помалу улегся, и в конце концов все вошло в свою колею.

В боевом отношении Япония сильно обессилела и надолго потеряла свой вес в глазах великих держав.

Пожив с полгода в Хабаровске, Суравин и Верлов с женой возвратились в Россию, и их история так и осталась тайной до самого конца.

Очень жалел Верлов, что вместе с «Владыкой» погибли все чертежи и планы этого корабля, но делать было нечего.

– Я все-таки сделал свое дело! – часто говорил Верлов.

И, оставаясь наедине, они часто вспоминали былое время и свои похождения на Дальнем Востоке, вспоминая с грустью великого Бромберга, хорошенькую любящую Нянь-Си и преданного старого Чи-Най-Чанга.

На воле и в неволе

I

Рогачом прозвали его люди впоследствии, а пока он был маленьким, его никак не звали.

Вместе с другими дикими оленями он жил себе в глухой тайге, недалеко от Камчатки.

Хорошо было в тайге, хоть и опасно, но Рогач ничего не боялся, так как родители ревниво оберегали его от всяких опасностей.

Широко и далеко раскинулась по Сибири непроходимая тайга.

Столетние кедры, сосны, ели и другие хвойные деревья, а также лиственные дубы, ольхи и березы перемешались между собой, прикрывая своими зелеными вершинами землю от солнечных лучей.

Встанет солнышко – и тайга тихо, таинственно зашумит, так и кажется, что деревья что-то рассказывают друг другу.

На земле и в ветвях закипит жизнь.

Пойдут чирикать птицы, шарахнется по веткам быстрая белка, пробираясь к кедровым шишкам, весело начнет прыгать по деревьям темный красавец – соболь, стукнет носом дятел…

Изредка между деревьями осторожно прошмыгнет красно-огненная лисица, зорко выслеживая добычу, а гордый орел с небесной высоты громким клекотом огласит воздух, застыв неподвижно на месте и широко раскинув крылья.

Длинный осторожный хорек неслышно выползет из норки и юркнет в кусты, а белый, с черненьким хвостиком горностай испуганно пискнет на сосне, держа своими маленькими лапками шишку.

Пройдет день, скроется солнце, и бесконечная тайга окутается таинственным мраком.

И в ее глубине начинают раздаваться другие звуки.

Протяжно завоет где-нибудь голодный волк.

Упругими скачками пронесется между уснувшими деревьями грациозный хищный барс, и глаза его горят в темноте, как раскаленные угли.

А там, из самых темных дебрей тайги, вдруг раздастся грозное рычание царя тайги – тигра и хрипло пронесется между столетними великанами.

Испуганно заорет сова и понесется над деревьями, тараща свои большие светящиеся глаза, а косолапый медведь, зачуявший тигра, карабкается поскорее на дерево, спеша уйти от грозного врага.

Жутко в тайге.

Не слышно в ней человеческого голоса, потому что люди очень редко заходят вглубь тайги, а если и заходят, то идут большими партиями, чтобы отыскивать золотоносные места.

На севере тайга переходит постепенно в топкую тундру, покрытую мхом и мелким кустарником.

Летом тундра совершенно непроходима, и если бы смельчак забрался туда летом, он непременно утонул бы в этой глубочайшей трясине, прикрытой сверху лишь тонкой, обманчивой корой.

Только зимой появляются на ней гиляки со своими оленьими стадами, с которыми перекочевывают с места на место.

Но дикий сибирский олень живет в северной части тайги, где хищного зверя меньше и откуда зимой ближе до тундры, на которой под снегом остается большой запас мха.

Да и мошка меньше беспокоит там.

II

Хорошо жилось Рогачу.

Он был еще совсем молоденький, с наслаждением сосал молоко матери и только начинал учиться щипать траву.

Цвета он был белого, с небольшими черными пятнами, и на его лбу уже начинали подниматься две шишки, которые скоро должны были превратиться в развесистые рога.

Весело бегал он по тайге вместе со взрослыми оленями и такими же телятами, как он сам, резвился, прыгал и веселился, радуясь приволью и свободе.

На ночь все олени сбивались в кучу, и взрослые олени чутко стерегли свои семьи от хищных обитателей тайги.

И стоило только вдали показаться какому-нибудь врагу, как все стадо сбивалось в кучу, образовывая круг, внутри которого пряталась молодежь, а остальные грозно сгибали свои рогатые головы навстречу врагу.

И неприятель почти всегда отступал, боясь попасть на страшные рога.

Так жило стадо изо дня в день, и Рогач рос и креп на свободе.

Травы в тайге было много, чистой, ключевой воды – тоже; чего ж было еще желать большего?!

Сильно чесался лоб у Рогача, и он постоянно терся им о деревья.

Но вот однажды молодые рожки пробились наконец сквозь кожу и вылезли наружу, благодаря чему лоб сразу перестал чесаться.

Почувствовав на голове новое украшение, Рогач попробовал было даже бодаться, но старший олень так ткнул его рогом, что сразу отбил охоту затевать ссору со старшими.

Потешные рога вырастали у Рогача.

Они были маленькие, покрытые пушистой шерстью, и страшно зудели.

На некоторое время олени перекочевали в самые глухие дебри тайги. Там было безопаснее, и в этой чаще надо было подождать, пока у молодых оленей окончательно окрепнут рога и освободятся от пушистой шерсти.

Олени инстинктивно чувствовали, что в этот период жизни молодых оленей