Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

оленям тебя и близко нельзя подпускать, – заговорил Бэркэнча, обладатель серебряного ковша. – Чуют животные в тебе какую-то скверну, волнуются. Как с диким зверем. Разве годится? Как с таким нутром к оленям?

– Не злись и не обижайся, – попытался смягчить разговор Отани. – Жизни хорошей тебе хотим. Но у тебя пока и охотиться не получается, хотя взрослый почти… Может, потом охотник из тебя выйдет? Может, научишься? Мужчина должен быть добытчиком и кормильцем.

Вэрдэ глядел в огонь, почти не замечая лиц старейшин. Сказать, что выйдет? Научится? Не было такой уверенности.

Заговорил стоящий рядом Тыкульча.

– Не рождён он для охоты. Часто брал с собой – толку никакого. Покажи, какого зверя поймал! – Дядька подтолкнул Вэрдэ в плечо: – Покажи, говорю!

Вэрдэ разжал кулак. Крохотный лягушонок замер на ладони, моргнул, затем спрыгнул в противоположенную от костра сторону – прямо под ноги Тыкульче. Старейшины посмеялись, но без злобы.

– Вот такого зверя добывает! И рыбу такую же! – Тыкульча усмехнулся и, сдвинув ногу, втоптал лягушонка в землю. У Вэрдэ кольнуло в груди.

– Не опускай хвост, Вэрдэ! – подбодрил старый Дёнун. – Удивительна твоя непутёвость, бесполезность твоя… Вот поэтому и решили… – Он задумался, поводил подбородком. – Не годен на одно – годен на другое, иначе не бывает. Слушай!

Вэрдэ поднял взгляд на старейшину. В глазах у Дёнуна не было ни веселья, ни злобы – лишь какая-то старческая тоска, обречённость.

– Думаю, непутёвость твоя – не изъян, а шаманский признак. Бывает такое, что признак не снаружи, а внутри кроется, в характере. Шаман точно скажет, но я почти убеждён… Слышал про такое, ага.

Вэрдэ не поверил своим ушам. Его непутёвость – шаманский признак? Что-то вроде шестого пальца или горба? Скрытое глазу уродство.

– Завтра тебя отведут к сильному шаману – к Ангивче. Если тот подтвердит признак, там и останешься. Потом, когда духи дозволят, сам шаманом вернёшься.

Настоящего шамана в роду не было много лет. Последний отбыл в нижний мир, когда Вэрдэ ещё качался в зыбке. Осталась только старая Агдыкак, которая могла общаться с духами лишь по весне, да и то не каждый год. Часто она передавала послания совсем не по делу: спросят её про половодье – отвечает про молнии, захотят узнать о судьбе пропавшего охотника – Агдыкак рассказывает про какие-то ягодные кусты.

Некоторое время молчали. Небо густело от приближающихся сумерек, и Отани подкормил огонь тремя поленьями – по обычаю одно или два полена класть было нельзя. Глядя, как разгорается пламя, Вэрдэ думал о матери. Сидит она сейчас в чуме, ждёт решения старейшин. Расстроится, узнав, что сын уйдёт к шаману? Наверное, нет. Понимает: там ему будет лучше. Где угодно Вэрдэ будет лучше, чем в чуме у Тыкульчи.

«Ну а имя? – вспомнил он. – Что с именем-то?» Спрашивать не решился – такое сочтут за оскорбление. Прерывать тишину должен старший по возрасту или положению.

Дёнун снова раскашлялся, затем обтёр пальцами слезящиеся веки.

– Что имени твоего касается… – Он издал какой-то крякающий звук – ни то хохотнул, ни то кашлянул. – Тут такое выяснилось!

Все перевели взгляд на незнакомого Вэрдэ человека. Тот продолжал рассматривать свои руки и явно был не рад, что находится здесь – какую-то постыдную роль ему отвели на собрании.

– Выяснилось, что у имени твоего есть скрытый смысл, – продолжил Дёнун – Второе значение как будто.

Имя «Вэрдэ» означало «пучеглазый» и было отпугивающим именем – такие давали малоразвитым и больным детям, чтоб оградить от злых духов. Имена-обереги – одно отвратительнее другого: Корбо – лысый, Килтерой – вяленый, Догуя-ачин – голозадый. Девочку могли назвать Инникса – шкура собачья, или Тагин – лужа. Недавно родилась малышка, которую нарекли Бугдекэ – то есть «лишай». Но таких детей впоследствии переименовывали, или оставляли с двумя именами: настоящим – хэгдыгу, и шуточным, отпугивающим духов – эвибгэн. А про Вэрдэ словно забыли.

Дёнун совсем скверно раскашлялся, затем сказал:

– Ты «пучеглазый», потому что наполовину орос. Расскажи ему, друг-загачин.

Чужак у костра наконец-то разнял пальцы, что-то смахнул с колена и, сочувственно взглянув на Вэрдэ, сказал:

– В заектаевском роду говорят: мамку твою оросы силой брали. Они же отца твоего убили. Пытали сначала, к дереву привязали, ладони все исковыряли, затем ножом по горлу.

Языки огня колыхались недалеко от лица Вэрдэ. Ощущая жар на щеках и лбу, он глядел в пекло, где обитает дух огня. Энекан Того, она определяет судьбу человека – смотрит из костра, оценивает: чего достоин, а чего нет. Что же он, Вэрдэ, такого сделал, что судьба лягается? В костёр не плевал, не мочился, не кидал в огонь смолистые шишки, не двигал головёшки острым предметом. Даже не ругался, когда разгорается плохо.

– Вот только я знаю, что всё не совсем так произошло, – продолжал чужак. – Те оросы по Морю[150] на большой лодке приплыли, стойбище подле нас сделали. Слюду, камни ценные искали. Твоя мамка добровольно с одним из них свалялась, бегала к нему тайком. Я видел много раз, потому как работал при их стойбище. Мал был тогда, как ты. Однажды муж её явился – прознал обо всём, выследил. Он убил ороса, ну а затем уж и они его. Чтоб война не началась, велели матери твоей молчать, сама ведь виновата… В общем, те оросы не нашли, что искали, и осенью, пока лёд не встал, уплыли. Кто уж из двух убитых твой настоящий отец, я не знаю. У матери спрашивать надо.

– Что тут спрашивать? – пробормотал Дёнун. – Ты на глаза его посмотри: орос наполовину. Потому так и назвала.

Вэрдэ продолжал таращиться на пламя. Не хотелось видеть лиц сидящих у костра людей. Не хотелось, чтоб они смотрели на него. Все вдруг сделались такими же ненавистными, как Тыкульча. «Жаль, что матери нет рядом, – подумал он. – Сегодня ей нельзя выходить из чума и вредить общему делу. Догадывается ли она, что за историю тут рассказали? И правда ли всё это?» Он проглотил какую-то скопившуюся во рту мерзость и, нарушая правила, произнёс:

– Имя!.. Что с моим именем?

Никто не возмутился этой грубости, все понимали чувства мальчишки.

– Выходит, имя-то не оберегающее, а настоящее, – сказал Дёнун. – Стоит ли его менять? Не знаю. Пускай решает шаман.

«Как спокойно он говорит об этом! – поразился Вэрдэ. – Выходит, что настоящее…» А ему что? Ходить с детским именем? Никто «уважаемым» не назовёт, так и будут кликать «пучеглазым». Лет ему много будет, а всё от духов оберегается – позор! Не объяснять же всякому…

– Будет хорошо, если шаманский дар окажется правдой, – продолжал Дёнун. – Наш род