Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

* * *

Из всех женщин в роду мать Вэрдэ была самой низкорослой, худой и в то же время твёрдой, как просохшая на берегу коряга. Даже голос её походил на треск ломающихся сучьев. И с неприятной особенностью: скажет что-нибудь ласковое, а всё равно звучит как угроза. Наверное, потому и говорила мало, обходясь краткими указами или замечаниями.

– К шаману отправишься завтра, – сказала она Вэрдэ, когда узнала о решении старейшин. – Незачем откладывать. Тыкульча тебя отведёт.

Тыкульча… Почему снова Тыкульча? Вэрдэ вспомнил: мать по-женски кровоточит. В такие дни нельзя разводить огонь и трогать большой котёл, нельзя заходить в место Хозяина чума, нельзя пересекать охотничью тропу, а самое главное – нельзя приближаться к шаману или шаманским оленям. Но сегодня мать как будто радуется запретам. Благодаря нечистым дням она не была на собрании, не слышала позорных речей о себе. Может, нарочно пустила из себя кровь, чтоб остаться в чуме?

Вэрдэ посмотрел матери в глаза, и мрачные опасения подтвердились. Она знала, что на собрании вскрылось её прошлое. Всё знала заранее… И вдруг в голове чётко сложилась картина предшествующих событий: Тыкульча каким-то образом нашёл этого чужака, узнал о былых похождениях матери, а после решил вытащить эту историю на всеобщее обсуждение. Потому вопрос второго имени решался не в семейном кругу, а на собрании. Тыкульча намеренно всё это устроил, желая избавиться от племянника – пусть даже через позор своей женщины. И, кажется, у него получилось.

Мать смотрела на Вэрдэ с некоторым сожалением, но стыд не прятался в её взгляде. Наверняка считала, что сын по малости лет не способен обо всём догадаться.

– Мне собирать все вещи, энё? – спросил Вэрдэ.

– Возьми теплую одежду и самое необходимое. Думаю, ты скоро вернёшься. Может, на следующий день. Или через несколько.

– Почему вы сами не дали мне второе имя? Почему не решили всё сами?

Вэрдэ знал ответ, но ему захотелось увидеть лицо матери в момент, когда она соврёт. Так можно запечатлеть ещё одну неуловимую границу – границу между правдой и ложью.

– Не расстраивайся из-за имени, – сказала она и, придвинувшись, погладила Вэрдэ по затылку. – Шаман подскажет, как быть дальше.

Сначала старейшины, затем шаман… Вэрдэ представилось, что его всю жизнь будут передавать из рук в руки, как вещь. Возникли какие-то лица, чужие голоса. И до ужаса сильно захотелось остаться здесь, продлить мгновенья рядом с матерью.

Неожиданно, будто повинуясь чужой воле, он спросил:

– Чей я сын, энё? Твоего погибшего мужа? Или ороса, которого он убил?

Мать перестала гладить его затылок и опустила руку. Взгляд её упёрся в поперечную жердь, с которой свисали мешалки и крючья для котла. Большие выпирающие скулы блестели в свете очага.

– Ты мой сын! – Голос её как никогда казался сухим и ломким. – Мой, и больше ничей.

– Почему же меня отдаёшь?

– Никто тебя не отдаёт. Шаман подтвердит или опровергнет твой признак. Собирайся, утром будет некогда. – После недолгой паузы, продолжая пялиться на жердь, она тихо добавила: – Не вернёшься в ближайшие дни – я тебя навещу.

Утром Вэрдэ не стал долго прощаться, лишь кивнул матери и побрёл за Тыкульчей. Он решил, что долгие проводы предвещают долгую разлуку, а если уйти скоро – скоро и вернёшься. И с другими детьми не попрощался. Мальчишки, сжимая в руках игрушечные луки, провожали его любопытными взглядами. Сидящие у костерка из щеп девочки прервали забаву «гость приехал» и помахали ладошками.

Солнце светило ярко, но почти не грело. Тропа, по которой шли Вэрдэ и Тыкульча, пересекала пологий травянистый склон. Росли одинокие берёзки, в своём осеннем наряде похожие на язычки огня. Внизу – там, куда вела тропа – начинался лес; огоньки берёзок множились и сливались в единый протяжённый пожар.

Вэрдэ шагал не оглядываясь, стараясь надолго не отставать от Тыкульчи. В перекинутой через плечо сумке лежала тёплая одежда. На поясе висел нож, в сумочке из рыбьей кожи – огниво, трут и костяная свистулька, которая уже год как не свистела. На груди покачивалась фигурка вставшего на задние лапы медведя, отлитая из олова. Когда-то этот медведь, с выгравированными изображениями луны и солнца, украшал нагрудник материного кафтана, но сегодня мать прикрепила фигурку на тонкую кожаную полоску и надела Вэрдэ на шею. Пройдя немного, он спрятал медведя под одежду – не хотелось, чтобы Тыкульча спрашивал про подарок. И ощутил проникающую к сердцу прохладу.

2

На шесте-лекоптыне у шаманского чума колыхались привычные белые лоскуты и полоски из оленьей шкуры. Кроме них висели четыре хвоста гагары. А на самой верхушке, над поперечной палкой примостилось ветхое орлиное гнездо. Эти отличия указывали, что шаману служат птичьи души.

Чум-утэн – высокий, четырёхгранный – был обложен лиственничным корьём, понизу облеплен кусками дёрна. Сено затыкало дыры. Северную сторону уже утепляли шкуры. Этот чум не предназначался для кочёвок: шаман Ангивче всегда жил на одном месте. Кумкагиры, галкагиры и люди тыреевкого рода, где смешано много кровей – почти все на южной оконечности Моря приходили сюда, чтоб излечить больного, защитить скот или обеспечить достойную добычу. Ангивче считался могущественнее всех родовых шаманов, потому как дар его наследовался от предка, укушенного гигантским змеем Дябдаром.

Рядом с чумом на двух деревянных ногах высился укрытый остроконечной кровлей лабаз. К нему наверх тянулась узенькая лестница. За лабазом начиналась берёзовая роща, а в ней – большой ритуальный чум, вокруг которого – гулакан, оградка из берёзовых жердей, уложенных на столбики-лапки. С жердей на жилах свисали берестяные фигурки – всадники на оленях, рыбы, птицы, стрелы. Дул ветерок, и фигурки двигались, как живые, вертелись, разыгрывали представление. Вот всадник скачет вслед за рыбой, вот он оборачивается и спасается от летящей стрелы. Несколько берёзок внутри гулакана были украшены лосиными рогами.

Пока Тыкульча разговаривал с шаманом в жилом чуме, Вэрдэ прошёлся вокруг. За изгородью в тени высоких сосен он увидел трёх священных оленей, будто бы слепленных из мха, хвои и мрака. Рядом с изгородью лежали два пса – чёрный непрестанно зевал, а пятнистый, уложив голову на лапы, беззлобно глядел на гостя.

Вэрдэ подошёл. Он никогда не видел священных оленей настолько близко, что можно было протянуть руку и погладить их серые в белую крапинку морды. Удивительно, но животных не взволновало приближение чужака. Они взирали на Вэрдэ чуть снисходительно, будто главная тайна жизни им