Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Человек боролся с мертвой природой.

И эти маленькие людишки, казавшиеся крошечными червячками в подземной глубине, преодолевали теперь давление миллионов пудов земли, прокладывая пути в темных недрах.

Жизнь боролась со смертью.

– Миша! Мишка! – кричал по временам Рябчик.

Теперь в ответ уже ясно слышался заглушенный земляной стеной голос Мишки.

Новые и новые усилия!

Лопата одного из шахтеров врезалась в землю, плотники подвели под потолок новый брус, и в земляном валу показалось отверстие.

– Мишка!

– Я здесь, не бойтесь! – ответил голос.

Сердце Рябчика забилось так сильно, что он даже схватился рукой за грудь.

На глазах помимо воли навернулись слезы.

Дыра быстро увеличивалась. Но лезть в нее было опасно. Земля могла снова завалиться и погубить смельчака.

И только спустя полчаса Мишка, бледный как мертвец, вышел из своего заточения и бросился на шею Рябчику.

Почти одновременно был прорыт и второй обвал.

Довольные счастливым исходом дела, рабочие разошлись по местам, забив предварительно наглухо входы в опасную галерею.

IX

– Чай, страху натерпелся? – расспрашивал Мишку Рябчик, сидя вечером дома за самоваром.

Иван ушел в гости, и друзья чаевничали вдвоем.

У Мишки при воспоминании о пережитом точно мороз пробежал по спине.

– И не говори! Сроду ничего подобного не переживал, – заговорил он взволнованно. – Ну, словно в могиле! Ведь я думал, тебя придавило. Я и сообразил: коли тебя задавило, так про меня никто и не узнает. Значит – крышка. Уж я плакал, плакал, все глаза выплакал.

– Эх ты!

– Да, брат! А тут еще духота. Лампа тусклее гореть стала. Взял я да потушил ее, чтобы воздуху мне больше осталось. Сижу и к смерти готовлюсь. Вот, думаю, пройдет несколько часов, я и задохнусь. Да что там говорить! Плохо, брат, живому в гробу лежать!

Он на минуту умолк и вдруг, стукнув кулаком по столу, проговорил:

– Баста!

– Чего баста? – переспросил Рябчик.

– Не пойду больше в шахту. Боюсь я, – произнес Мишка.

Оба замолчали.

– Завтра возьму расчет и уеду, – первый прервал молчание Мишка.

– Куда? – тихо спросил Рябчик.

Мишка задумчиво посмотрел на товарища.

– Куда? Не знаю. Хоть в Харьков поеду, хоть дальше, – ответил он. – Для работы место найдется.

Он оживился.

Ему радостно было думать, что теперь он начнет новую жизнь, среди солнечного блеска, покинет жуткий мрак подземного мира.

В воображении рисовались такие заманчивые, красивые картины, полные красок, света и радостей.

Рябчик грустно слушал его.

Нет, ему не удастся последовать примеру товарища…

Он останется тут, в этом закоптелом поселке, он не покинет темные недра земли.

Что готовят они ему? Счастье или смерть?

Отец его здесь, и он останется с отцом. Кто знает, может быть, со временем он добьется того, что сделается штейгером? Тогда жизнь его пойдет как по маслу.

Недаром же он ходит второй год на вечерние курсы, где по успехам идет одним из первых.

Друзья не замечали, как летело за разговором время.

И только когда часов в десять вернулся домой Иван, Мишка простился со своим другом и побрел восвояси.

X

Прошло несколько лет.

Кто знал раньше Рябчика, не узнал бы его теперь.

Он окреп, возмужал, на верхней губе появились вьющиеся усы, походка стала степенной, как у человека, знающего себе цену.

За эти годы он успел поработать и в качестве забойщика, умел обращаться со шнурами и с новинкой шахт – врубовой машиной.

Эти врубовые машины, состоявшие из широкой металлической, бесконечной, как колесо, ленты, усеянной крепкими стальными зубьями, устанавливаемые в забоях и приводимые в движение электричеством, постепенно вытесняли тяжелый труд забойщиков.

Рябчика считали прекрасным шахтером, знатоком дела и кандидатом на первую вакансию штейгера.

– Вырастил-таки сынка! – с гордостью говорил часто Иван.

Рябчика уже не называли по прозвищу.

Теперь он был для всех Семен Иванович, и часто к нему обращались за советами.

И он охотно давал их, сознавая, что знает больше других.

Он был молод, но уже знал себе цену.

Денис Владимирович Гербер

Тунка

Роман

© Гербер Д.В., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», 2026

* * *

Все, кроме Бога, вымышлены

Пролог

Страшно, когда ночью звучит колокол. Не благовест полунощницы, не перезвон крестного хода, – бьют непрерывный тревожный набат. По освещённому факелами двору острога суматошно бегают люди. Кажется, что служилые действуют разумно, выполняя тщательно отработанные команды. Но, присмотревшись, понимаешь: действия не соотносятся между собой, и потому бессмысленны.

Из казёнки со свинцом вытащили ядра и несут внутрь северной башни-избы, где отсутствуют бойницы под пушку – только под ружейный бой и пищали. В то же время две пушки безучастно стоят на «раскате» – бревенчатом помосте в центре двора; одна – пристреленная к противоположному берегу Иркута, другая – к подходам за воротами. Сейчас дула пушек направлены вниз. Про орудия словно забыли.

Горит чан со смолою. Горит слабо, ничего не освещая. Подле него нет дежурного, лишь подбегающие казаки запаливают факела. Наполнена водой огромная бочка рядом с колодцем, предназначенная для тушения пожара от горящих стрел. Однако воду по расходящимся от бочки желобам не пускают.

Казаки закрывают ворота, мешая слободским бабам укрыться внутри. Сначала прикрыли малую створку, обычно используемую вместо калитки, и только сейчас тянут большую, хотя надо бы наоборот, иначе засов встанет не так.

Справа и слева от проездной башни громоздятся обмазанные глиною фашины. Их приготовили, чтоб обустроить огневые позиции на валу, да, видимо, позабыли вынести.

Не весть бог на кого орёт десятник с факелом в руке. Лицо у десятника кумачовое; кажется, что с него содрали кожу. Рука, держащая факел, тверда, как корневище. Мимо катят бочки, тащат на спинах тюки, волокут какой-то ящик, похожий на гроб.

Зачем-то затопили печку в тёплой караулке. Такое делают лишь во время зимних дежурств, а сейчас только заканчивается август. Установили дополнительные лестницы к нагородням на крышах хозяйственных построек. Но наверх без приказа никто не взбирается. Пустуют и галереи вдоль стен. Под одной из галерей у столба крестится коленопреклонённый. Осеняя себя троеперстием, он поочерёдно глядит то на сруб часовни, то на луну, небесной прорубью бледнеющую средь туч.

– Един за единого! – надрывается десятник с кумачовым лицом, перекрикивая ржание лошадей в конюшне. – Един за единого! Голова в голову!

Около казачьей управы стоят трое, двое – в подрясниках, один в распахнутой белой рубахе. Они спорят, чьё нападение в остроге отбивают, и никак не могут договориться. Хватают друг дружку за одежду, за руки, едва ли не