Дикие сыщики - Роберто Боланьо

раньше работал, потому что то ли лицо его, то ли манеры мне что-то напоминают. Тогда незнакомец рассмеялся и сказал, не может быть, дружище, неужели ты меня не узнаёшь, ты, наверное, шутишь? Я тоже тогда засмеялся, чтобы наладить общение, и сказал, что я задал невинный вопрос, как вообще задаются такие вопросы. Тогда незнакомец сказал: я твой друг Дамиан, Альваро Дамиан. А потом: мы знакомы тысячу лет, старина, быть не может, чтоб ты не узнал. Не желая его огорчить, я сказал, так и есть, теперь уж припоминаю. И он улыбнулся (в глазах его, правда, я не заметил, чтоб вспыхнула радость) и сказал, молодцом, Квим, будто поменявшись ролями и голосом с санитарками и врачами.

И когда он ушёл, я о нём, видимо, позабыл, но он снова пришёл через месяц, сказал мне, что он уж здесь был, что больница ему эта снится, вот здесь гальюны, а парк обращён на север. А ещё через месяц сказал: я хожу к тебе целых два года, ты мог бы меня уже и запомнить, дружище. Так что я сделал над собой усилие и в следующий раз, когда он пришёл, сказал, здравствуйте, как поживаете, сеньор Альваро Дамиан, и он улыбнулся, однако глаза оставались печальные, будто он смотрит на всё через силу.

Хасинто Рекена, кафе «Кито», улица Букарели, Мехико, март 1979 года. Забавно всё вышло. Я понимаю, скорее всего, совпадение, но призадуматься есть о чём. Когда я сказал Рафаэлю, он отмахнулся: выдумываешь! А сказал я вот что: ты заметил, стоило Артуро с Улисесом уехать из Мексики, сколько у нас развелось поэтов? Как это «сколько поэтов»? — не понял Рафаэль. Поэтов нашего возраста, сказал я, 54-го, 55-го, 56-го года рождения. А ты откуда знаешь? — спросил Рафаэль. Ну, я всё-таки где-то бываю, читаю журналы, хожу на публичные чтения, пролистываю рецензии, обзоры, иногда даже по радио передают. И как тебе всё удаётся, с ребёнком? — спросил Рафаэль. Францу нравится радио, — сказал я. — Он с него тащится, включи и готово — уснул. Что, по радио стихи читают? — удивился Рафаэль. Представь себе, — сказал я. — И по радио, и в журналах печатают. Какой-то взрыв. Что ни день, очередное издательство, выступающее с публикацией нового автора. Надо же было Улисесу уехать, как раз когда всё началось. Правда, странно? Не вижу ничего странного, — сказал Рафаэль. Ну вот же они расцветают теперь, сто цветов: столько объединений, столько новых людей, причём в отсутствие внешних толчков, — сказал я, — и всё это уже без Улисеса. Тебе не кажется, что совпадение странное? Да большинство никуда не годится, — сказал Рафаэль, — так, перепевки из Паса, сплошной Эфраин, Хосемилио да деревенщики, пишут-то дрянь. Не хочу с тобой спорить, — сказал я, — может, так, может, нет, но дело не в этом, я сейчас говорю о количестве, столько всего и сразу. Даже, ты слышал, один человек составляет антологию, куда должны войти все мексиканские поэты. Да, я знаю, — сказал Рафаэль. (Я знал, что он знает.) И моё туда не берут. Откуда ты знаешь? Передали, — сказал Рафаэль, — чтоб там не было и висцерального духу. Я возразил, что не так однозначно: положим, Улисеса Лиму он правда не взял, но других — вот Марию, Анхелику Фонт, взял Эрнесто Сан Эпифанио, меня пригласил, он готов включить наши стихи. Рафаэль не ответил, мы шли по Мистериос, взгляд его был устремлён к горизонту, как будто тот был различим за домами, за дымом, за смогом, типичным для Мехико посреди дня. И вы согласились войти в антологию? — спросил Рафаэль по прошествии долгого времени. Мария с Анхеликой не знаю, давно их не видел, Эрнесто точно да, я точно нет. Как же ты, почему ты?.. — начал он, но я не дослушал. Я висцеральный реалист, сказал я, вот почему. Если этот ублюдок не пожелает поставить Улисеса, пусть на меня не рассчитывает.

Луис Себастьян Росадо, студия в потёмках, Койоакан, Мехико, март 1979 года. Да, явление любопытное, но происходит оно по причинам весьма далёким от тех, что в своей, мягко скажем, некоторой наивности выдвигает Хасинто Рекена. Действительно, в Мексике произошёл демографически взрыв с ростом числа людей, занимающихся поэтическим творчеством. Это стало заметно, скажем, с января 1977-го года. Или с января 1976-го. С большей хронологической точностью установить невозможно. Среди многих обусловивших это явление причин следует упомянуть более-менее устойчивое экономическое развитие с 1960-го года по настоящее время, формирование среднего класса, изменившуюся структуру системы высшего образования, особенно в гуманитарной области.

Рассмотрим получше когорту поэтов, к которой, хотя бы по возрасту и поколению, отношусь и я. Подавляющее большинство составляют выпускники разных вузов. Огромный процент начал печататься в университетских изданиях или в изданиях Министерства образования. Точно так же огромный процент, так сказать, владеет каким-нибудь иностранным языком, а не только испанским, — чаще всего английским, реже французским, — все они переводят поэзию с этих языков, пытаясь ещё охватить итальянский, португальский, немецкий. Многие объединяют творческую деятельность с издательской, в результате чего иногда получаются неплохие, по-своему интересные проекты. Вполне возможно, что никогда раньше в Мексике не было такого числа молодых, начинающих поэтов. Означает ли это, что, например, поэт до тридцати сегодня чем-то лучше, чем его ровесник в шестидесятые годы? Можно ли среди этого многообразия, являющего последний писк современности, обнаружить поэтов, равных Бесерре, Хосе Эмилио Пачеко, Омеро Аридхису? Это покажет время.

Вместе с тем я считаю, что инициатива, проявленная Исмаэлем Умберто Сарко, очень своевременна. Пора создать антологию молодой мексиканской поэзии с тем же серьёзным подходом, который отмечает «Мексиканскую поэзию XX века», составленную Монсивайсом! Или вспомним другую значимую работу, задающую литературоведческую парадигму, — «Поэзия в движении», авторы-составители Октавио Пас, Али Чумасеро, Хосе Эмилио Пачеко и Омеро Аридхис. Не скрою, я был несколько польщён, когда Исмаэль Умберто Сарко позвонил мне домой и сказал: Луис Себастьян, ты не мог бы меня немножко проконсультировать? Меня он уже включил в список авторов независимо от всяких консультаций, как нечто само собой разумеющееся (решался только вопрос, сколько текстов), мои друзья тоже там уже были, поэтому вызывал он меня, так сказать, на ковёр только с целью помочь оценить, разобраться, не пропустил ли он чего-то важного, какой-то журнал, какое-нибудь провинциальное издание, лишнюю пару имён в подтверждение добросовестности составителя и исчерпывающего характера издания.

Должен сказать, что в перерыве между звонком Сарко и этим визитом на ковёр (прошло ровно три дня) я узнал, сколько поэтов войдёт в антологию, и число меня поразило. Оно было явно чрезмерным, как ни