Дикие сыщики - Роберто Боланьо

посмотри: очень демократично, конечно, но вряд ли реально, дерзновенное предприятие, но не в ущерб ли идее, что, как ни крути, не всё должно уцелевать в горниле поэзии? И лукавый попутал, я в эти три дня промежутка между звонком и визитом жил как искушаемый в пустыне (о чём, Господи, я говорю?), перебрав тысячу мыслей и как бы готовясь предстать перед Исполнителем Желаний. Я весь истерзался сомнениями. Усомнился. Не то чтобы мне сразу пришло это в голову — я долго мучился. Мучился и сомневался, я в главном тогда усомнился, но я тогда и наслаждался возможностью власти — и мучился, и наслаждался.

Мой замысел или, если угодно, соблазн заключался в следующем: как подвести Сарко к идее включить в антологию Дивношкурого? В мою пользу чистая численность этих поэтов, а против меня — ровно всё остальное. Безумие этой идеи сначала сражало меня самого, я буквально её испугался — ведь это же всё курам на смех! Потом я подумал, что это не столько смешно, сколько сложно и неисполнимо. Ещё потом, трезво взвесив (если тут вообще можно говорить о какой-то трезвости), я призадумался, что вообще это было бы благородное дело, и так загрустил, что стал всерьёз опасаться за свой рассудок. Единственно в чём мне хватило ума (или такта) — не разглашать этот план Дивношкурому, главному в этой истории заинтересованному лицу. Мы с ним встречались три раза в месяц, а иногда два, а порой и один, а порой вообще не встречались, и пропадал он надолго, а появлялся без предупреждения. Со времён нашей второй трансцендентальной встречи в студии Эмилито Лагуны наши отношения шли так-сяк — то взлёты (с моей стороны), то его долгие исчезновения.

У моих родственников была в Наполесе квартира, она стояла пустая, и там мы обычно встречались, но сама процедура, как мы туда попадали, была гораздо сложней: Дивношкурый звонил мне к родителям, где меня почти никогда не бывало, и просил передать, что звонил Эстефано. Имя придумал он, а не я. Он говорил, как Стефан Малларме, о котором он знал разве что понаслышке (как, впрочем, и обо всех остальных) и благодаря какому-то потоку свободных ассоциаций считал его моим духовным учителем. Одним словом, просил передать, что звонил человек, дороже которого, как он это себе представлял, у меня ничего нет. Можно ли лучше выразить, что скрывалось за этим подставным именем, какое неодолимое желание, какая потребность быть со мной (не смею назвать это любовью), какое подлинное чувство, которое по прошествии месяцев, после бесконечных размышлений, всё больше для меня становилось источником счастья.

В своих сообщениях он оставлял информацию, где мы встретимся: Глориэта на Повстанцах, у входа в магазин биоорганических продуктов. Потом мы терялись на улицах, в разных кафе и кабаках северной части города, в окрестностях Ла Виллы, где я не знал никого, а Дивношкурый без всякой заминки знакомил меня с приятелями и приятельницами, вырастающими из-под земли в каждом баре, на каждом углу. По одному выражению лица их «инакость» носила такой уголовный характер, что я вздрагивал, хотя и сам, и не раз принимался ему объяснять, что альтернативность — вещь многогранная и проявляется очень по-разному. (Ну да, как Святая Троица, отреагировал раз Дивношкурый, этот дикарь с лёгким налётом культуры.) По наступлении ночи мы с ним, как два пилигрима, искали прибежища в разных мотелях, дрянных меблированных комнатах, впрочем, во всём этом был некий шарм(не буду романтизировать, но хоть мечта), какие-то нычки в Бондохито и вокруг Талисмана. Отношения наши были призрачны и эфемерны. О любви говорить не хочу, а о плотской — вообще не умею. Интересов мы разделяли не много: какие-то фильмы, народные промыслы, его страсть гнать телеги об ужасах жизни, моя страсть их слушать.

Иногда, неизбежно, он приносил мне журналы висцералистов. Его стихов там не наблюдалось. На самом деле, на тот момент, когда я собирался поговорить о нём с Сарко, у меня было только два стихотворения Дивношкурого, оба нигде никогда не печатались. Одно — слабое подражание слабому стихотворению Гинзберга. Другое — стихотворение в прозе, которое, не исключено, пришлось бы по вкусу Торри, странное стихотворение, смутно упоминающее мотели и поединки — я слышал в нём отзвуки наших встреч.

В ночь перед встречей с Сарко я не мог уснуть. Как какая-то мексиканская Джульетта, попавшая в распрю между Монтекки и Капулетти. Свои отношения с Дивношкурым я держал в тайне — по крайней мере настолько, насколько это можно было контролировать. Это не значит, что в том кругу, где я вращался, не знали о моей гомосексуальности — я не выпячивал, но и ни от кого не скрывал. Но вот что я связался с висцеральным реалистом (положим, самым маргинальным из них изо всех, но всё-таки висцеральным реалистом), этого никто не знал. Как, к примеру, воспримет Альбертито Мооре, что я предложил взять Дивношкурого в антологию? Что подумает Пепин Морадо? Не решит ли Адольфито Ольмо, что я просто сошёл с ума? Да и сам Исмаэль Умберто, с его холодным сарказмом, настолько выше всей этой возни, не разочаруется ли он во мне?

Поэтому когда на следующий день я явился к Исмаэлю Умберто Сарко и показал ему эти два стихотворения, два моих сокровища, я был готов к самым каверзным вопросам. И не зря, потому что Сарко не дурак и сразу почуял, что мой протеже — с другой, как когда-то говорилось, стороны баррикад. Одно хорошо (Исмаэль Умберто совсем не дурак, но Господь и ему положил свой предел) — с висцеральными реалистами он его не связал.

Я дрался как лев за стихотворение в прозе. Я убеждал, что раз антология не эксклюзивна, что раз туда входит масса поэтов, то что ему стоит включить один лишний текст, написанный другом. Составитель был непреклонен. Две сотни малоизвестных поэтов, буквально страничка на брата, но отвести среди них Дивношкурому место он не пожелал.

В какой-то момент он спросил, как зовут моего протеже. Измученный битвой, сгорающий от стыда, я вспомнил, что не могу назвать ни имени, ни фамилии.

Когда я снова увидел Дивношкурого, то не выдержал и в момент слабости рассказал, как пытался пристроить его стихи в готовящийся сборник Сарко. В его взгляде я уловил нечто вроде благодарности. Потом он спросил, входят ли в сборник Панчо и Монтесума Родригесы. Насколько я знаю, не входят, сказал ему я. А Хасинто Рекена и Рафаэль Барриос? Тоже не входят. А Мария с Анхеликой Фонт? Не входят. А Эрнесто Сан