Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Эпифанио? Я покачал головой, хотя на самом деле не знал, для меня это было новое имя. А Улисес Лима? Я посмотрел в темноту его глаз и ответил, что нет. Тогда будет лучше, если меня там тоже не будет, сказал он.

Анхелика Фонт, ул. Колима, район Кондеса, Мехико, апрель 1979 года. В конце 1977 года Эрнесто Сан Эпифанио положили в больницу на операцию по трепанации черепа для удаления аневризмы головного мозга. Через неделю пришлось снова вскрывать, очевидно, забыли что-то внутри. На эту вторую операцию никто из врачей особых надежд не возлагал. Не оперировать — конец, и оперировать — конец, но не так скоро. Во всяком случае, я так поняла, а я одна с ним тогда находилась почти постоянно. Я и его мать, но мать каким-то образом не участвовала, от ежедневных хождений в больницу вместо неё осталось пустое место: она приходила и застывала как статуя, вроде и входит в палату, сидит у постели, а будто не переступает порога, не может себя заставить, так и стоит жалкой фигуркой в белом проёме двери.

Несколько раз приходила моя сестра Мария. И Хуанито Давила, он же Джонни, последняя любовь Эрнесто. Ещё братья, тётки, дядья — незнакомые люди, имеющие с моим другом мало постижимые для меня узы родства.

Никто из поэтов, писателей, бывших любовников не приходил.

Вторая операция продолжалась больше пяти часов. Я заснула в зале ожидания, и мне приснилась Лаура Дамиан. Лаура пришла к Эрнесто и увела его за руку в эвкалиптовый лес. Не знаю, бывает ли в жизни эвкалиптовый лес или роща (то есть я в таких никогда не была), но приснившийся мне был ужасен. Меня задевала огромная масса серебряных листьев, каждый раз оставляя темный и липкий след на руке. Земля была мягкая, как слой иголок в сосновом бору, хотя это были не сосны, а эвкалиптовый лес. Все стволы до единого как-то подгнили, зловоние невыносимое.

Когда я проснулась, в зале ожидания никого не было. Я заплакала. Как случилось, что Эрнесто Сан Эпифанио умирает один в городской больнице федерального округа Мехико? Как случилось, что кроме меня здесь нет никого, кто сидел бы и ждал, когда скажут «умер» или что вынес эту страшнейшую операцию? Выплакавшись, кажется, снова уснула. Когда я проснулась, мать Эрнесто сидела рядом, твердя что-то невразумительное. Я не сразу поняла, что она бормочет молитвы. Позже пришла медсестра и сказала, что всё нормально. Другими словами, операция прошла удачно.

Через несколько дней Эрнесто выписали, и он вернулся домой. Я там не бывала ни разу, встречались всегда у нас или у кого-нибудь из друзей. Но с этого момента я стала ходить к нему в дом.

В первые дни он не говорил. Смотрел и мигал, но не говорил. Думаю, даже и не понимал ничего. Но врач нам велел разговаривать с ним, общаться, как в норме. И я попыталась. В первый же день разыскала на полке книгу, которая, я знала, ему нравится, начала читать вслух. Это был Валери, «Кладбище у моря». Он ни малейшим движением не выказал, что узнаёт. Я читала, он смотрел в потолок, шарил глазами по стенам и мне по лицу — его по-настоящему не было в комнате. Я стала читать из антологии Сальвадора Ново. То же самое Мать вошла в комнату и тронула меня за плечо. Отдохнули бы вы, сеньорита.

Но мало-помалу он стал различать звуки и очертания тел. Настал день, он узнал и меня. Анхелика, сказал он и улыбнулся. Такой страшной улыбки я в жизни не видела — жалкой, кривой. Я заплакала. Но он не понял, что это я плачу, и продолжал улыбаться. Лицо его было похоже на череп. Шрамы от трепанации не заросли волосами, тогда волосы только ещё начинали расти и росли ужасающе медленно.

Несколько позже он заговорил. У него был пронзительно тоненький голос, как флейта. Хотя постепенно голос стал ниже, остался он такой же пронзительный, так что во всяком случае это был уже не голос Эрнесто, а голос не вполне нормального подростка, с отставанием в развитии. Словарный запас у него стал маленький. Он не всегда мог подыскать слово, называя предметы.

Однажды я пришла, его мать встретила меня в дверях, завела к себе в комнату такая взволнованная, что я испугалась, не произошло ли каких-либо ухудшений в его состоянии. Но нет, это было счастливое возбуждение. Он излечился, сказала она. Я не поняла, про что это, подумала, может, про голос или что в мыслях у него стало немножко проясняться. От чего излечился? — спросила я, пытаясь высвободить руки. Она запнулась, но в конце концов ей пришлось сказать словами. Эрнесто больше не извращенец, сеньорита. Эрнесто больше не что? — спросила я. В тот момент в комнату вошёл отец и, поинтересовавшись, что мы тут делаем за закрытой дверью, объявил, что его сын наконец-то избавился от гомосексуализма. Это было сказано другими словами, я предпочла не выяснять, ничего не спрашивать, повернулась и вышла из этой чудовищной комнаты. Но прежде чем войти к Эрнесто, всё же ус пела услышать: нет худа без добра, сказала мать.

Эрнесто, конечно, как был, так и остался гомо, хотя иногда не мог точно припомнить, что это такое. Секс для него превратился в нечто очень далёкое, о котором он знал, что это что-то нежное, ласковое, волнующее — но далёкое. Однажды мне позвонил Хуанито Давила и сказал, что уезжает работать на север, видел Эрнесто, но не нашёл в себе сил попрощаться. После него любовников в жизни Эрнесто не было. Голос у него немного поменялся, но не до конца: он не говорил, а с завываниями лаял, и когда это случалось, все, кроме меня и матери, все остальные: отец, соседи, которые считали нужным регулярно посещать больного, — все держались подальше, что несколько разряжало атмосферу, однажды мне даже показалось, что Эрнесто воет нарочно, чтобы прогнать сочувствующих.

Я тоже по прошествии нескольких месяцев стала ходить реже. Когда его привезли из больницы, я ходила к нему каждый день до тех пор, пока у него не восстановилась речь и он не начал говорить и гулять по коридору, а потом я стала ходить реже. Но каждый вечер, где бы ни находилась, я звонила по телефону. Мы вели дикие разговоры, иногда я сама балабонила без остановки, травила одну за другой всякие байки, не интересные даже мне, — про то, какой насыщенной жизнью живут некоторые люди (ведь это известный способ забыть,