Дикие сыщики - Роберто Боланьо

что живём мы в Мексике), я тогда как раз приобщилась к подобной полноценной жизни и говорила о том, как мы собираемся, как принимаем наркотики, с кем я сплю. А иногда он читал мне вырезки из газет (новое увлечение, вероятно, придуманное для него врачом, кто знает), рассказывал, что он сегодня ел, кто к нему приходил, какие-нибудь речения матери, которые меня добивали. Однажды я рассказала, что Исмаэль Умберто Сарко взял его стихотворение в только что из-данную антологию. Какое стихотворение? — спросил он своим птичьим голосом, резавшим душу как бритва. Книга была у меня под рукой. Я сказала какое. Это я написал? — спросил он. Мне показалось, не знаю с чего, наверное, по тону, который вдруг стал серьёзнее обычного, — мне показалось, что это он шутит, когда-то все его шутки такие и были — непритязательные, неотличимые от всего остального, что он говорил. Только он не шутил. На неделе я вырвалась отовсюду, лишь бы найти время прийти. Меня подвёз новый мой друг, я не хотела, чтоб он входил, я сказала, подожди меня здесь, тут опасно оставлять машину, угонят. Он удивился, но ничего не сказал — в тех кругах, где я тогда обреталась, я уже заработала репутацию странной девицы. Вполне, впрочем, заслуженно. В моих словах даже была доля истины: в последнее время квартал, где жил Эрнесто, заметно поплошал. Как будто последствия его операции просочились на улицу, и все её обитатели, вплоть до карманников, враз разучились работать, расселись на солнышке, будут сидеть до семи вечера, зомби (как вестник без вести, как никому не понятная весть), убивая ещё один вечер посреди Мехико.

Конечно, Эрнесто едва обратил внимание на книгу. Нашёл своё стихотворение, сказал «а-а-а», непонятно, от узнавания или наоборот, а потом начал рассказывать то же, что по телефону.

Я вышла. Мой друг курил возле машины. Я спросила, не случилось ли чего за время моего отсутствия. Ничего не случилось, — ответил он, — тихо, как на кладбище. Тихо-то тихо, но весь он был как-то взъерошен, и руки у него тряслись.

Эрнесто я больше не видела.

Как-то вечером он позвонил мне и прочитал стихотворение Ричарда Белфера. В другой вечор ему позвонила я, из Лос-Анджелеса, рассказала, что сплю с театральным режиссёром Франциско Сегурой[31], которого все звали Старый Верняк, лет на двадцать старше меня. Потрясающе, сказал он. Этот Старый, наверное, умный? Талантливый больше, чем умный, сказала я. А что, это разные вещи? — спросил он. Я задумалась, он ждал ответа, мгновенье мы оба молчали. Я по тебе скучаю, сказала я, прежде чем повесить трубку. Я тоже, сказал птичий голос из другого измерения. Через несколько дней позвонила его мать и сказала, что он умер. Лёгкая смерть, сказала она, сидя в кресле на улице, грелся на солнышке. Просто уснул, как ангел. Во сколько он умер? — спросила я. В пять часов, после еды.

Изо всех бывших друзей только я была на похоронах на лишённом деноминации кладбище где-то на севере города. Не было там ни поэтов, ни бывших любовников, ни редакторов литературных журналов. Множество родственников и родительских знакомых, а также небось все соседи. На выходе с кладбища меня окружили подростки и стали тащить. Я подумала: сейчас изнасилуют. Только тогда меня охватила ярость и боль от смерти Эрнесто. Я достала из сумочки складной нож и сказала: убью вас, ублюдки. Они разбежались, а я ещё долго бежала за ними по кладбищу, две-три аллеи, и остановилась только тогда, когда увидела другие похороны. Я убрала в сумку нож и осталась смотреть, как они погружают в могилу, с каким усердием, гроб. По-моему, детский. Хотя не уверена. Потом я уехала с кладбища, встретились в центре с приятелем, выпили в баре.

10

Норман Больцман, сидя на лавке в парке Эдит Вулфсон, Тель-Авив, октябрь 1979 года. Я всегда сострадал чужой боли, вроде чувства солидарности с тем, кому плохо. Я ведь еврей, мексиканский еврей, у меня это в крови. Историю двух своих народов я знаю. Я не пытаюсь сейчас оправдаться. Просто хочу рассказать и, возможно, понять скрытый смысл этой истории. Тогда я её почти не заметил, а сейчас она на меня очень давит. Боюсь, не смогу рассказать достаточно внятно. Моя роль мелькнёт в ней пылинкой в луче, между светом и тьмой, меж слезами и смехом, мексиканская мыльная опера или, иначе, местечковая мелодрама.

Всё началось в феврале прошлого года. День серый — ряднина, которой нередко дрожат небеса Тель-Авива, звонок в дверь нашей квартиры на улице Хашомер. Я открыл, на пороге стока Улисес Лима, глава объединения поэтов, прозвавших себя висцеральными реалистами. Даже не скажешь, чтобы мы были знакомы как следует, я один раз его только и видел, но постоянно слышал от Клаудии, ещё Даниэль цитировал иногда его стихи Оценить прелесть стихов особо не мог, литература — совсем не моё. Но неважно. явившийся к нам на порог был похож скорей на бомжа, чем на поэта.

Скажу сразу, на шею друг другу мы как-то не кинулись. Клаудии с Даниэлем не было дома, ушли на занятия, мне надо было тоже штудировать гранит науки, так что я просто впустил, предложил ему чаю и сразу же заперся у себя в комнате. Сначала всё было нормально, я погрузился в писания философов Марбургской школы (Наторп, Коген, Кассирер, Ланге) с комментариями Соломона Маймона, косвенно подрывающими все построения вышеназванных авторов. Но прошло сколько-то времени, двадцать минут, а то и все два часа, и я поймал себя на мысли, что ничего не фиксирую, только сижу в пустоте и рисую в уме, посреди пустоты, лицо вот сейчас вошедшего в дом человека, причём без физических черт. Казалось бы, как ещё в этой бездумной белизне сознания могло запечатлеться лицо Улисеса Лимы, как не конкретными физическими чертами, — но нет, на белом фоне оно было не на свету, а таинственным образом пряталось в сумерках.

Когда я вышел из комнаты, он спал, растянувшись в кресле. Я постоял, посмотрел на него и вернулся к себе, намереваясь продолжить занятия. Но — невозможно. Пойти проветриться и оставить его одного? Мне показалось неловко. Я мог его разбудить. Мог последовать его примеру и тоже лечь спать, но как-то не по себе, неудобно, точнее сказать не могу. В конце концов, я снял с полки «Религию в границах гуманности», книгу Наторпа, и присел на диване, лицом к Улисесу.

Часов в десять пришли Клаудия с Даниэлем. У меня