Дикие сыщики - Роберто Боланьо

провёл несколько дней в постели, и Клаудия, со свойственной ей прозорливостью, забрала у меня трактат и спрятала его в комнате Даниэля, подсунув мне вместо него один из романов, которые почитывала она сама, «Безграничную розу» французского автора Ж. М. Г. Арчимбольди.

Однажды за ужином я принялся думать об Улисесе и, сам почти не заметив, прослезился. Что с тобой? — спросила Клаудия. Я сказал, что, если Улисес заболеет, о нём даже позаботиться некому, как вот вы с Даниэлем ухаживаете за мной. Спасибо вам. И на этом месте я совершенно сломался. Да этот Улисес здоровый, как… боров, сказала Клаудия, и Даниэль засмеялся. Эти слова, это сравнение резануло меня, я не выдержал и спросил, неужели ты ничего по отношению к нему не чувствуешь? Клаудия промолчала и стала делать мне чай с мёдом. Мы же бросили его в пустыне! — закричал я. Я услышал, пока Даниэль говорил «не будем преувеличивать», как ложечка в пальцах Клаудии позвякивает о стенки стакана, размешивая в чае мёд, и опять не выдержал и сказал, — попросил, — смотри на меня, когда я с тобой говорю, я обращаюсь к тебе, а не к Даниэлю.

Я от неё хотел получить объяснение, ответ, утешение, а вовсе не от Даниэля. Тогда Клаудия повернулась, сунула мне мой чай, села на своё обычное место и сказала, ну чего ты от меня хочешь, по-моему, у тебя начинается бред, у тебя ум за разум заходит ото всей твоей философии, зачитался вконец. Даниэль, конечно, вмешался: и впрямь, за последние две недели ты проглотил Витгенштейна, Бергсона, Кейзерлинга (откровенно говоря, вообще не понимаю, как ты его читаешь), Пико делла Мирандола, этого твоего Луи Клода (он имел ввиду Луи Клода де Сен-Мартена, автора «Человека желания»), сумасшедшего расиста Отто Вейнингера, не знаю, кого ещё. А к моему роману даже не прикоснулся, решила добить меня Клаудия. В этот момент я сделал ошибку и снова её упрекнул, как она может быть такой чёрствой. Когда она подняла на меня глаза, я увидел, как я промазал, но было уже поздно. Вся комната сотрясалась, пока Клаудия говорила. Чтоб я не смел никогда этого повторять. Что если я ещё раз позволю себе так сказать, я могу считать наши отношения законченными. Что взирать на похождения Лимы без трепета не есть проявление чёрствости. Что её старший брат погиб в Аргентине, то ли избитый до смерти полицией и войсками прямо на месте, то ли в результате последующих пыток, — вот это трагедия. Этот старший брат сражался в рядах ЭРП, верил в латиноамериканскую революцию, — вот это трагедия. И если бы она или кто-то из других членов семьи задержался в Аргентине на период репрессий, сейчас, вероятно, уже никого не осталось бы в живых. Произнеся это всё, она зарыдала. Хорошо, что мы понимаем друг друга, сказал ей я. Мы не обнялись, как хотелось, но только переплели пальцы под столом, и Даниэль сказал, пошли прогуляемся, но Клаудия сказала, что я ещё не до конца выздоровел, мне надо ещё выпить чаю и побыстрей лечь в постель.

А через месяц опять появился Улисес Лима. С ним был гигант под два метра ростом, одетый в разнообразную рвань, австрияк, с которым он познакомился в Беэр-Шеве. На три дня оба поселились у нас в гостиной, австрияк спал на полу, Улисес — на диване. Парня звали Хаймито, фамилию его мы так никогда и не выяснили, за это время он не произнёс и двух слов. С Улисесом они разговаривали по минимуму и по-английски. С таким именем мы столкнулись впервые, хотя Клаудия говорила, что есть писатель (тоже, похоже, австрийский, хотя не уверена), которого звали Хаймито фон Додерер. На первый взгляд улисесовский Хаймито производил впечатление умственно отсталого или на грани. Но между собой они находили общий язык.

Когда они уезжали, мы поехали провожать их в аэропорт. Улисес, до этого совершенно спокойный, державший себя в руках и даже равнодушный, внезапно погрустнел, хотя слова «грусть» и «печаль» не передают его облика. Скорее, он помрачнел. Вечером накануне отъезда я с ним сидел и сказал, что я счастлив был с ним познакомиться. Это взаимно, сказал мне Улисес. В сам день отъезда, когда Улисес с Хаймито скрылись из виду за пропускным пунктом, куда никого, кроме пассажиров, не пускали, Клаудия заплакала, и я на мгновение подумал, что она тоже по-своему его любит, но тут же отбросил эту мысль.

11

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Начиная с этого времени и потом очень долго мы не видели Сесарию Тинахеро на наших сборищах. Казалось, пустяк, но нам её не хватало, хотя в этом никто не признался бы. Каждый раз, когда Маплес Арсе бывал у генерала Диего Карвахаля, он приглашал Сесарию, спрашивал, когда уже эта женщина изволит сменить гнев на милость, а той как об стенку горох. Один раз я сходил с Мануэлем и перекинулся с ней парой слов о политике, танцах (Сесария очень любила ходить танцевать), но о литературе молчок. В те годы, ребята, сказал им я, вы не можете себе представить, сколько было танцевальных салонов в Мехико, буквально повсюду! Самые выпендрёжные, конечно, в центре, но и на окраинах, в Такубае, в районе Обсерваторио, в Койоакане, в Тлалпане на юге и в Линдависте на севере, и вот Сесария, хлебом её не корми дай поехать хоть на другой конец города, лишь бы потанцевать! Но центровые, как я вспоминаю, конечно, нравились ей больше всех. И ходила она туда одна. Уточню, до знакомства с Энкарнасьон Гузман. Сегодня никто и бровью не поведёт, но в те годы, скажем прямо, её могли не так понять. Иногда, не помню уже почему (наверно, она просила), я ходил с ней.

Танцевали под тентом, сооружённым посреди пустыря в Лагунилле. Входя, я сказал, ну вот, Сесария, я тебя привёл, только ты меня не заставляй танцевать, я не только не умею, но и учиться не хочу. Сесария засмеялась и ничего не ответила. Как там было! Какой вихрь ощущений и переживаний! Помню крохотные круглые столики, лёгкие, вроде бы из алюминия, только тогда это никак не мог быть алюминий. Танцплощадка — неправильный квадрат на приподнятой платформе. Оркестр, то ли квинтет, то ли секстет, мог сыграть что ранчеру, что польку, что кубинский дансон, любую мелодию. Я взял две газировки, вернулся за столик, но Сесарии там уже не было. Куда