Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Множество долгих часов я потратил на поиски. Только араба не обнаружилось. Все они как растворились в пустыне. Наконец, непонятно как, я оказался на том самом месте, с которого начал блуждания, то есть у жёлтого камня. Была уже ночь, слава богу, холодно, только вот спать я не смог всё равно, меня мучил голод, во фляжке почти уже не оставалось воды. Что же делать? — спросил я себя. — Научи, Богородица, что же мне делать! А между тем до меня доносился слегка приглушённый шум многих станков, на которых евреи штампуют тысячи атомных бомб. Когда я проснулся, голод был невыносим. На тайных сооружениях Беэр-Шевы евреи оттачивают свои атомные разработки, а я не могу их выслеживать без куска хлеба в пересохшую глотку. Болело всё тело. Шея и руки сгорели. Я не ходил по-большому не знаю уже сколько дней. Но ногами ходил!

Я мог даже прыгать и махать руками, как мельница. Так что я снова привстал, приподняв за собой свою тень (она тоже привстала с колен, помолившись со мной) и отправился в уже знакомую едальню в пустыне. В дороге я пел. Несгибаемый. С песней на марше. Проснувшись, я обнаружил, что лежу в камере. Кто-то подобрал мой рюкзак, он валялся в ногах. Болел глаз, свело нижнюю челюсть, свербили ожоги, я подозреваю, что били в живот, но живот не болел.

Воды, сказал я. Вокруг были потёмки. Я притаился, пытаясь расслышать гуденье еврейских станков, но ничего не услышал. Воды, сказал я, хочу пить. В темноте что-то пошевелилось. Скорпион? — вскинулся я. — Самый крупный из всех скорпионов? Титан-скорпион? Чья-то рука легла мне на шею, пригнула мне голову, и на губах я почувствовал край ковша, а затем воду. Потом я заснул, и мне снилась набережная Франца-Иосифа и Аспернский мост. Открыв глаза, я увидел дружище Улисеса на соседнем матрасе. Он не спал, он смотрел в потолок и обдумывал мысль. «Добрый день», — сказал я по-английски. Добрый, отреагировал он. Я спросил, кормят ли в каталажке. Кормят, отреагировал он. Я встал, поискал ботинки. Они уже были надеты. Решил прогуляться по камере. Всё рассмотреть. Потолок грязноват, то ли копоть, то ли подтёки. А может, и то и другое. Стены белые и все исписаны. Рисунки на левой стене, надписи на правой. Коран? Воззвание? Кодовая информация о подземных военных заводах? В задней стене имелось окно. Оно выходило во двор. А двор — в пустыню. В четвёртой стене была дверь, забранная решёткой, и там — коридор.

Ни единой души в коридоре. Я развернулся и подошёл к дружище Улисесу. Я Хаймито, сказал ему я, я из Вены. Он сказал, его имя Улисес Лима и что он из Мексики.

Чуть позже нам принесли завтрак. Где мы? — спросил я тюремщика. — Это подземная фабрика? Но он оставил еду и ушёл. Поел я с аппетитом. Дружище Улисес отдал половину из своего, и это я тоже всё съел. Я бы мог ещё есть и есть. Но пора перейти к изучению обстановки, рассмотреть камеру, стены, рисунки. Впустую. Расшифровать обращение не удалось. Я достал ручку из рюкзака и присел на колени у правой стены. Там изобразил карлу с огромным, стоящим хером. Чуть подождал, приступил ко второму, с таким же огромным. Подумал. Изобразил сиськи. Потом подписался: Хаймито К. Быстро устал и прилёг на матрас. Дружище Улисес уснул, и я вёл себя тихо, чтобы ему не мешать. На матрасе я начал обдумывать разные вещи. Обдумал подземные фабрики — там, где евреи фигачат огромное множество атомных бомб. Дальше футбол. Дальше горы (шёл снег, было холодно). Думал я про скорпионов. Представил большую тарелку сарделек. Припомнил церковь в Альпен-Гартене, рядом с Йакингассе. Заснул. Снова проснулся. Снова заснул. Пока не услышал дружище Улисеса и окончательно не проснулся. Надзиратель подтолкнул нас по коридору. Мы вышли на двор. Кости ломило, но ожоги уже не болели, поэтому я начал делать зарядку. Дружище Улисес присел, привалившись к стене, и так и остался, не двигаясь, пока я крутил руками и поднимал колени. Услышал, что кто-то хихикает. Это смеялись арабы, сидящие на земле в самом дальнем углу. Я сделал вид, что не слышу. Раз-два, раз-два, раз-два. Разработать суставы. Когда снова взглянул в их угол, погруженный в тень, арабов там уже не было. Я опустился на землю. Сел на колени. На миг захотелось так и остаться. Но взял себя в руки, сначала наклоны, потом сделал пять отжиманий. Десять. Пятнадцать. Болело всё тело. Когда я поднялся, увидел: арабы сидят на земле, окружив дружище Улисеса. Я пошёл к ним. Неторопливо. Спокойно. Ведь может же быть, что они не обижают Улисеса. Может же быть, что они не арабы. Возможно, они мексиканцы, и их занесло в Беэр-Шеву. Заметив моё приближение, дружище Улисес сказал, дескать, мир этому дому. И я его понял. Нормально.

Сел рядом на землю и прислонился к стене. Мои голубые глаза встретились с чёрными. Стал переводить дух: закрыл глаза и сопел. Прислушался, что дружище Улисес рокочет им по-английски, ни слова не понял. Арабы тоже лопотали по-английски, и опять я ни слова не понял. Дружище Улисес смеялся. Смеялись арабы. Послушал их смех и решил, хватит сопеть, насопелся. Заснул. Когда я проснулся, там никого не было, кроме меня и дружище Улисеса. Нас отвели назад в камеру. Дали поесть. Вместе с едой принесли две таблетки. Сбить якобы температуру, но я не дурак пить их таблетки. Дружище Улисес советовал бросить в гальюн, но ещё неизвестно, куда он ведёт. Как куда, в канализацию, сказал дружище Улисес. Но как я могу быть уверен? Что, если там, чуть поглубже, стоят специальные сооружения? Что, если там мокрый фильтр огромных размеров, чтобы просматривать наши отходы? Раскрошил пальцами и развеял прах за окошко. Потом снова спали. Когда я проснулся, дружище Улисес читал. Я спросил, что. «Избранные стихотворения» Эзры Паунда. Прочитай что-нибудь, сказал я. Не понял ни слова. И перестал слушать. Меня повели на допрос. Проверили паспорт. Задали много вопросов. Смеялись. Вернувшись, я стал отжиматься. Три отжимания, девять, двенадцать. Потом сел на полу правой стены и нарисовал карлу с огромным, стоящим. Закончил и начал другого. Пририсовал ему к херу фонтанчик. Потом рисовать надоело, и я стал рассматривать, что ещё пишут. Слева направо и справа налево. Но я не умею читать по-арабски.