Дикие сыщики - Роберто Боланьо

и хотел бы, да никак не можешь избавиться? Никто и близко ко мне теперь не подойдёт. Ни даже козёл Варгас Пардо, который давно, с понижением в должности, перешёл в другое издательство, никто из окололитературных персонажей, роившихся вокруг меня в лучшие дни. Кому и зачем подходить слишком близко к движущейся мишени? Кому и зачем подходить к предмету с запахом падали? Зато теперь я изведал то, о чём раньше только догадывался: каждого издателя в конце пути подстерегает наёмный убийца. Он может быть знаменит или полностью безграмотен, но стоит всегда на стороне тёмных сил, служит их интересам, которые — вот парадокс! — иногда совпадают и с нашими в их пустоте и ничтожности.

На Варгаса Пардо я зла не держу. Иногда даже вспоминаю его не без некоторой ностальгии. Тем, кто утверждает, что моё издательство пошло ко дну из-за того, что я слишком беспечно отдал журнал в руки эквадорцу, я просто не верю. Уж мне-то вы не говорите, откуда пришла неудача. Безусловно, и Варгас Пардо, с этой его преступной небрежностью, внёс свой скромный вклад в моё падение, но по большому счёту это не его вина. Лично я считаю, что он молодец и ни в чём не виноват. Иногда, выпив лишнего, я хоть и крою его по матери — и его, и окололитературных, которым плевать, и наёмных убийц, караулящих тут же за углом, и всех вплоть до типографистов, известных мне и не известных, — но потом успокаиваюсь и начинаю смеяться. Жизнь есть жизнь, надо просто забыть и жить, как сообщил мне один дружелюбный пропойца на выходе из бара «Ла Мала Сенда», а литература, нафиг она никому не нужна.

Хоаким Фонт, психиатрическая клиника «Тихая обитель», шоссе Дезьерто де лос Леонес, пригород Мехико, апрель 1980 года. Два месяца назад приходил Альваро Дамиан со словами, что у него неприятная новость. Ну расскажи, сказал я, присядь вот сюда и скажи мне. Премия кончилась, пожаловался он. Какая премия? — переспросил я. Премия Лауры Дамиан молодым поэтам. Я понятия не имел, о чём речь, но сделал вид, что меня это очень занимает. А в какой же связи? У меня больше нет денег, в этой связи. Я потерял всё, что было.

То, что не заработано тяжким трудом, так же легко и уходит, чуть не сказал ему я. Я всегда недолюбливал капиталистов. Но промолчал, ведь он был расстроен, и вид у него был измученный.

Проговорили мы долго. Кажется, о погоде, а также о том, какой открывается вид на природу из сумасшедшего дома. Он говорил: похоже, что скоро станет тепло. Я отвечал: да, похоже на то. Потом мы замолкали, и я начинал вполголоса напевать, он молчал, пока вдруг не открывал рот и не замечал (это я просто привожу пример): смотри, бабочка. И я отвечал: да, здесь их много. Просидев так какое-то время, то за разговором, то за чтением газеты (хотя в тот конкретный день газет мы как раз не читали), Альваро Дамиан произнёс: я должен тебе это сказать. Я спросил: что же ты должен сказать мне, Альваро? И тут прозвучало: премия Лауры Дамиан кончилась. Захотелось спросить, мне-то что до того, но потом я подумал, что многие, и в особенности здесь, норовят рассказать мне о чём-то важном для них, и хотя в принципе я не совсем понимаю этот порыв поделиться с другими, я его безоговорочно принимаю и всё готов выслушать, мне не мешает.

Потом Альваро Дамиан попрощался, а ещё через двадцать дней пришла моя дочь и сказала: не следует, видимо, рассказывать, но я хочу, чтоб ты знал. Я ответил: я тебя слушаю. Она сообщила, что Альваро Дамиан пустил себе пулю в лоб. Я сказал, как он мог учинить над собой подобное варварство? Она ответила: дела у него шли неважно, он разорился и почти всё потерял. Я сказал: ну и что, он бы мог переехать сюда, ко мне, в сумасшедший дом. Дочь засмеялась: если б всё было так просто. После её ухода я принялся думать об Альваро Дамиане и премии Лауры Дамиан, которая закончилась, о сумасшедших из «Тихой обители», им здесь голову негде преклонить, и о месяце апреле — вот, говорят, «жестокий месяц», а он не жестокий, он несчастливый, — и понял, что дальше-то может быть разве что хуже.

12

Хаймито Кюнст, на диване, лёжа на чердаке на Стукгассе, Вена, май 1980 года. Меня и дружище Улисеса взяли в тюрьму в Беэр-Шеве. Евреи там изобретают новейшие бомбы. Я всё это знал. И в то же время не знал ничего и высматривал, что можно высмотреть, засев в камнях, обожжённый палящим тамошним солнцем, пока мною не овладели голод и жажда. Тогда дотащился до ближайшей едальни в пустыне, взял кока-колу и гамбургер из говяжьего фарша, хотя и невкусно есть гамбургеры из сплошного говяжьего фарша, и все это знают не хуже, чем я.

Однажды выпил подряд пять кока-кол, и мне стало плохо. Солнце проникло в мои кока-колы, оно просочилось, и я его выпил, не подозревая об этом. Стряслась лихорадка, била-била, но не добила: я спрятался за жёлтым камнем, дождался заката, свернулся и тут же уснул. Сны донимали всю ночь. Мне казалось, они меня трогают пальцами. Впрочем, у снов пальцев нет, у них кулаки, так что трогали, скорее всего, скорпионы. Сожжённая кожа, во всяком случае, так и пекла. Когда я проснулся, солнце ещё не взошло. Поискал скорпионов, пока они не успели попрятаться в камни. И не нашёл ни единого! Значит, тем более самое время быть начеку. Посидел, но не мог оставаться там вечно, надо было поесть и попить. Я поднялся с колен и побрёл в ту же едальню в пустыне, но там отказались обслуживать.

Я спросил у официанта, чего же вы мне не даёте пожрать? У меня что, деньги не такие, как у всех? Вам не нравятся мои деньги? Он сделал вид, что не слышит, а может, и вправду не слышал. Наверное, у меня пропал голос после бденья в пустыне, среди скорпионов и среди камней, и теперь я только думал, что говорю вслух, а на самом деле лишь разевал рот. Но чей же тогда голос слышал я сам? Разве бывает, чтобы человек онемел, но продолжал себя слышать? Сказали, чтоб я убирался. Кто-то из них даже плюнул мне под ноги. Провоцировали. Только я не поддаюсь с такой лёгкостью на провокации.