Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Бусурман, этот полубезумец и круглый пьяница, полагал, что Милованов сделался жертвой тынгузского дьявола. Он, Бусурман, видел разные облики этого дьявола, знал многие его уловки. С виду тынгузский дьявол как человек, только в несколько раз выше. Вместо правого кулака у него бальбука – голова с оскаленными зубами. На левой руке – огромный коготь. Вместо ног – култышки, одна до колена, другая – чуть ниже. Потому и ходит кособочась. Голова совершенно лысая, а туловище поросло шерстью. Когда-то дьявол безнаказанно шастал по земле, а сейчас прячется. Чаще всего под землю – так, что торчат лишь его уродские руки. Если проходящий человек увидит страшную бальбуку и отшатнётся, дьявол хватит его когтем левой руки – либо выпьет кровь, либо отравит. Это, по уверениям Бусурмана, и случилось с командиром. Милованов отравлен, теперь будет долго болеть и помрёт. Далеко не всякий шаман способен его от этой напасти избавить.

Когда они добрались до Култушного зимовья, отряд сократился до семерых, не считая проводника с внучкой. Четверо сбежали или сгинули в предгорных лесах. Дабы восполнить нехватку, наняли двух гулящих людей. Затем к ним присоединился Стёпка Вавило – с его собственных слов, «бывший горнорабочий», а по виду – тать и убивец. Некогда хорошо организованный и снаряжённый отряд превращался в не пойми что. Сначала пропили плотницкие инструменты – тесла, буравы, скобели и долота – выданные для строительства зимовья на месте обнаружения руды. Оставили лишь пилы и топоры. После Жгибесов продал часть пороха и свинец. Ещё двое казаков, смекнув, что дело неладное, тайком уплыли на рыбацкой пятигребке. Их место в отряде заняли околачивающиеся около зимовья удальцы – Васька Кривой-колпак и Васька Помойная-каша.

Командира непрестанно лихорадило. Он редко приходил в себя и плохо соображал. В сторону Иркута он ехал уже на подвозе со скарбом, а далее и вовсе перекинутым через седло. Жгибесов считал дни: когда же Милованов сдохнет? Имелся у Жгибесова особый резон беспокоиться. В Култушном зимовье он помимо прочего продал два маленьких самородка – золотой и серебряный – взятые, чтоб показывать аборигенам. Этого командир не простит.

– Не лучше ли нам воротиться? – говорил ему старый казак по прозвищу Щепетильник. – Бредит, наверное, этот Бусурман проклятый. Башка у него давно изнутри забродила. Водит нас, лишь бы глотку заливать. Нет там никакого рудника, помяни моё слово. Командира напрасно загубим.

– Раньше нужно было причитать! – отвечал Жгибесов. – Теперь уж близко, доберёмся – проверим.

Жгибесов понимал: возвращаться с пустыми руками нельзя – запорют. Теперь если и есть выход, то только через рудник Бусурмана. Найдётся в нём ценная руда – можно и воротиться, а нет – лучше самому в гулящие…

Тункинская долина мешала продвигаться, напускала туман, располняла реки. С гор ватагами налетали тучи. Хлестали дожди, бил град. «Сопротивляется, стерва! – со злобой и озорством мыслил Жгибесов. – Боится, что выпотрошим мы её. Никуда не денется – выпотрошим! Дёснами чую, что выпотрошим!»

Но его ожидания не сбылись. В руднике, куда привёл-таки их Бусурман, не оказалось следов серебра. А золота и подавно. «Древние тут добывали железо, – установил Стёпка Вавило. – Но и то гнездо навсегда исчерпано». Найденные в заброшенных плавильнях остатки спёкшейся руды и шлаки подтвердили его выводы. Кто бы ни плавил здесь металл в стародавние времена, эти люди вынули из горы всё, что можно, переработали и утащили с собой.

И вот уже шесть дней отряд, соорудив стоянку, ждал неизвестно чего. Жгибесов осматривал окрестности, отправлял Стёпку Вавило в разведку. А вечерами все пьянствовали. Жгибесов пьянствовать не запрещал, потому как самому хотелось.

* * *

– Афанасий, кажись, командир тебя зовёт! – будил его Щепетильник, пиная в подошву сапога. Жгибесов продрал глаза, отогнал хмельной дурман и выбрался из шалаша. Стояло туманное утро. Дым от костра, который разводили казаки, стелился по поляне.

– Вода в кадке осталась? – спросил он Щепетильника.

Старый казак кивнул:

– Вчера набирали.

Жгибесов дошёл до кадки. Вокруг лежала мокрая и жирная стружка, которой мыли котлы, по ней ползали муравьи. Валялась чья-то кружка. Он сполоснул лицо, попил из ладошек. Затем подобрал кружку, зачерпнул воды и пошёл в землянку.

Внутри пахло прелым лапником, потом и мочой. Илья Милованов с лицом земляного цвета ворочался и стонал на лежаке. Покрывала были откинуты.

– Звал меня, Милован? – Жгибесов присел на взлохмаченный топором чурбак, протянул хворому кружку. Тот попил – долго и неумело, затем уронил кружку, разлив остатки воды себе на плечо.

– Где мы сейчас, Жгибесов? Что с нами стало?

– Лагерем стоим недалеко от старых рудников. Землянку тут нашли, подлатали.

– А-а! Добрались, значит…

– Добрались, добрались. Не помнишь разве? Три дня назад, когда из бреда выныривал, об том же спрашивал.

Милованов чуть округлил глаза.

– Спрашивал? Не помню, ёлкин корень!.. Ну так что, отыскалось серебро-золото?

– Пусто там. И везде пусто.

– Пусто… Так я и думал. Не было доверия к пьянице твоему!

– Почему «моему»? – удивился Жгибесов. – Ты Бусурмана нанял, не я.

– Брешешь всё. – Милованов, видимо, хотел махнуть рукой, но сил ему хватило только приподнять ладонь. – А чего тогда делаете? Почему до острога не добрались?

Жгибесов нахмурился.

– Долгий путь до острога. Не вынесешь.

– Здесь я скорее сдохну… Покурить мне дай хотя бы.

– Закончился табак.

Милованов снова заворочался, будто чесал спину о лежанку. Застонал от терзающей его боли. Затем вдруг пристально посмотрел на Жгибесова.

– Скажи-ка, Афанасий, почему ко мне никто не заходит? Считают, будто заразен я?

Жгибесов поводил головой.

– Считают, что ты проклят, Милован. И я так считаю.

– Проклят!.. – Милованов растянул рот в жуткой улыбке. – Это твоя мерзкая душа проклята, Ждибесов! – Он нарочно оговорился: «Ждибесов». – Знаю всё про тебя. В бреду черти показывали-рассказывали… Знаю, как татарскую девку снасильничал. Знаю, как церковное воровал. Длинный списочек, ёлкин корень!

Жгибесов ощутил, как страх щупает сердце. Откуда Милованов узнал про татарскую девку? Никто ему не мог поведать. А про церковное добро?

– Бредишь ты, командир. Может, винца тебе взаместо табака принести? Винца вдоволь.

– Ну вас, пьяниц!.. – Милованов с трудом приподнялся, тупо уставился на печку-чувал в углу, похожую на заполненную углями пасть. – Вот что, Афанасий… Я тут… В общем, пока вы по земле бродили, я в тартарары сбегал.

– Куда?

– Там меня черти… как же сказать… исповедали, только наоборот. Понимаешь? Трудно, в общем, объяснить.

Надо было б перекреститься. Но пальцы у Жгибесова сами собой сложились в обороняющий от нечисти кукиш. Во рту сделалось жутко сухо. Он взглянул на кружку, лежащую на земляном полу. Чья она?