Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

этими строками заставила слушателей насторожиться. Но в мелодии с первых же звуков появилось что-то своё, особенное, новое. Она казалась и очень знакомой, и вместе с тем такою они её слышали впервые. Чувство это было похоже на радостное удивление, какое охватывает человека, переступающего после многих лет отсутствия родной порог и не узнающего во взрослом юноше своего любимого, оставленного ребёнком сына. Бойцы переглянулись.

У деревни Чернушки погиб

Александр Матросов – герой! —

продолжал Газинур петь, чуть-чуть приоткрывая губы, с проникновенным вдохновением народного певца. Но не скорбь о гибели героя, как в старых баитах, звучала в этих строках, не смиренная покорность перед смертью, а дерзкая, страстная сила, побеждающая смерть.

Не понимая по-татарски, Соловеев вначале недоумевал, почему Газинур вместо обычной спокойной беседы перешёл вдруг на песню. Наверно, это лишь вступление. Но песня продолжалась, и постепенно её мелодия захватила и Соловеева. По серьёзным, сосредоточенным лицам солдат, по углубившимся морщинам, по всё более разгоравшимся глазам, по тому, как разведчик Забиров, положив правую руку на кобуру, подался вперёд, парторг понял, что беседа об Александре Матросове уже давно началась.

У Газинура не было записанного текста. Правда, первые три-четыре строфы он обдумал и выучил заранее, остальные рождались стихийно, как бы сами собой.

Если солдат в наступленье идёт,

Он порывом одним окрылён.

Если за Родину бьётся солдат,

То о смерти не думает он.

Трус – хоть и живёт, он – мертвец.

А батыр – хоть и мёртвый – живёт:

Нет забвенья храбрым бойцам,

Их всегда будет помнить народ…

Это была вольная песня, которая поётся один раз.

Играет гармонь Буранбая. Всё новые и новые строфы рождаются в голове Газинура. Но если бы его прервали и попросили повторить песню сначала, он бы не смог этого сделать. Это была песня о сокровенных чувствах, выливавшаяся из самого сердца.

Народ, многие века боровшийся за свою свободу и независимость, говорит: «Джигит рождается для себя, а умирает за народ». А радуясь храбрости своих дорогих сынов, говорит ещё так: «Храбрый джигит – краса войска».

Таким и был Александр Матросов. За родную страну он не пожалел своей жизни. Но Матросов не умер, он с нами, он идёт в нашей первой роте, наш великий рядовой.

Придёт день, и мы поднимемся, как вода в половодье, и снесём врага…

Так пел Газинур вдохновенно, с разгоревшимся лицом. А когда кончил, в землянке долго ещё стояла тишина.

Нарушил её пожилой боец с коротко подстриженными усами. Поднявшись с пола, он сказал:

– Хорошее слово хоть тысячу раз слушай – не надоест. Спасибо тебе, товарищ агитатор, спасибо за твоё хорошее слово.

Землянка загремела аплодисментами.

Дня через три после беседы, когда Газинур, сидя один в землянке, писал письмо домой, неожиданно пришёл Салим. После того, как Газинур расстался с братом, Салим был здесь единственным человеком, который связывал его с «Красногвардейцем». Понятно, что Газинур встретил нежданного гостя с распростёртыми руками.

– Каким ветром занесло, Салим? Как жив-здоров? Что пишут из колхоза? Садись, садись, земляк!

Немного растерявшись от такого тёплого приёма, Салим сел на краешек нар. Его блуждающий взгляд остановился на прибитом к стене плакате с текстом военной присяги. Салим вздрогнул. Заметив это, Газинур мягко спросил:

– Что, или нездоровится, Салим?

Тот торопливо, дрожащими пальцами отстёгивал крючки шинели.

– Дело не в здоровье, Газинур-абы, – пришибленно заговорил Салим, впервые назвав Газинура «абы». – Не знаю, как и начать… Язык не поворачивается… Слышал, тебя назначили агитатором среди нашего брата. Вот и пришёл…

Газинур хотел было сказать, что он агитатор только первого батальона, но, посмотрев на смятенного обросшего Салима, насторожился и промолчал.

– Насилу нашёл… Командир отпустил только на час… – Вдруг Салим схватил Газинура за руку и умоляюще вскрикнул: – Спаси меня, Газинур-абы! Хотят погубить мою голову… Из-за двух банок консервов… Пожалуйста, поговори с командиром полка… Пусть не передаёт в трибунал… Я не виноват!

Улыбка сошла с лица Газинура, он брезгливо отвёл руку Салима и сухо сказал:

– Расскажи всё толком!

– Ночью было дело… Ну, везли продукты со склада… Дорога плохая… упали, видно, банки-то. Мы не заметили. А командир не верит…

Тяжело, неприятно было слушать этот дрожащий, жалобный голосок. «Дать бы тебе как следует по шее, заговорил бы иначе, да не хочется руки марать», – сердито подумал Газинур.

– И это всё? Ты ничего не скрываешь?

– Хлебом, солнцем клянусь, Газинур-абы. – Салим опять схватил Газинура за руку. – Ты, Газинур-абы, партийный, твоего слова послушаются… Не дай погубить меня, расскажи, как я старался в колхозе…

Газинур хорошо понимал, что Салим говорит не всё, дело, вероятно, не в двух банках. Но почему Салим вместо того, чтобы непосредственно обратиться к своему командиру, пришёл за поддержкой именно к нему? Что у него на уме? На что он рассчитывает?

Чем больше Газинур хмурился, тем жалостнее ныл Салим:

– Газинур-абы, мы ведь из одной деревни, с мальчишек из одного родника воду пили… В одном колхозе… Очень прошу… ради отца, матери…

Газинур встал. Лицо его было суровым, строгим. Он показал на военную присягу:

– Читал?

– Читал, – тихо ответил Салим, вставая.

– И расписался?

– Да… – почти прошептал Салим.

– Ещё раз прочитай. Вот это место.

Салим, не смея возражать, подошёл к плакату.

– Читай!

– «Если же я нарушу эту мою торжественную присягу…» – Салим, весь в поту, запнулся.

– Читай, читай!

– «…то пусть меня…»

– До конца читай!

– «…постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся…» – Салим, склонив голову, зашмыгал носом.

– Ну что ты строишь из себя мокрую курицу? – Газинур едва сдерживал себя. – А если об этом напишут в колхоз?..

Салим пятился к двери, испуганно поглядывая на Газинура, – он понял, что пощады ему здесь не будет.

– Не верю я твоим словам, Салим… Неправду ты говоришь. И командиров своих собираешься обмануть. Не вертись зайцем, будь мужчиной. Иди к командиру и расскажи всё, как есть. Ничего не скрывай. И проси за своё преступление заслуженного наказания. А я… я слова не вымолвлю в защиту человека, который залез в солдатский котёл. Мне стыдно за тебя, Салим.

Салим опрометью бросился из землянки. Газинур долго прохаживался из угла в угол. Рука не поднималась дописать начатое письмо. «Кто поверит, что в нашем колхозе вырос такой негодяй! – думал он. – Морты Курица понятен – это кровный враг советской власти. А Салим?.. Учился в советской школе, вырос в колхозе…» Многого Газинур никогда не ждал от него,