Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

в низинке – льётся запах поспевающей ржи. – Газинур почувствовал, что бойцы, приподнявшись на нарах, слушают его. – Вы не забыли, ребята, как пахнет в поле, когда хлеба поспевают? Я бы полжизни отдал, чтобы подышать сейчас нашим вольным воздухом…

Писавший за столом строевую записку старшина роты Михно заговорил мягким, воркующим голосом:

– Ты вот, ефрейтор, всё хвалишь свой колхоз. А позволь спросить: велико ли хозяйство твоего «Красногвардейца»?

По рассказам Газинура солдаты знали «Красногвардеец» настолько хорошо, будто сами там жили. Делились ли они делами своего колхоза, они всегда начинали так: «А в нашем «Красногвардейце…» Получали ли письма с родины, радовались: «Получил из своего «Красногвардейца» письмо…» И только старшина Михно упорно не признавал «Красногвардейца» – из-за отсутствия, как он говорил, масштабов.

Газинур знал, что старшина Михно, до войны председатель довольно крупного украинского колхоза, с пренебрежением относился к мелким колхозам, и поэтому избегал ввязываться с ним в спор. Но старшина, хотя и прекрасно, как своих ротных солдат, представлял себе хозяйство «Красногвардейца», не в первый раз вынуждал Газинура повторять, есть ли у них племенной скот и сколько гектаров всей земли. А услышав, что у «Красногвардейца» «всего-навсего каких-то восемьсот гектаров», поднимал со страшно удивлённым видом брови.

– На весь севооборот? – переспрашивал он с невинным видом.

И начиналось:

– Чего ж ты расхваливаешь его с пеной у рта? Название, конечно, хорошее, не возражаю: «Красногвардеец»!.. Такое имя украсит любой колхоз. А что касается всего остального… Вот наш если взять – это да! Шесть тысяч гектаров земли! Всю работу двигали машины. А если восемьсот разделить на поля, то что же получится? Носовые платки? – Старшина вынимал из кармана платок и помахивал им, подчёркивая наглядно всю незначительность маленьких колхозов. – У вас не то что комбайну, трактору развернуться негде.

Газинур и сегодня нисколько не обиделся на Михно.

– Алып-батыр[38], товарищ старшина, и тот не от рождения стал великаном, – ответил Газинур с безобидной усмешкой. – Зато впоследствии, когда вошёл в силу, вытряхивая свои лапти, наваливал целые горы земли. Так и мы. Дай вырвем с корнем фашизм, а там возьмёмся ещё жарче за колхозы, подумаем, как их укрепить. Ещё дождёшься – вызовем ваш колхоз на социалистическое соревнование, товарищ старшина.

– А котелок у тебя, ефрейтор, действительно не пустой, – рассмеялся старшина Михно. – Не зря тебя назначили агитатором. Вчера видел старшину третьей роты Сибгатуллина. Здорово хвалит твой доклад об Александре Матросове. – И неожиданно добавил: – Молодец! Высоко держишь честь своего колхоза!

Взгляд старшины вдруг стал беспокойным; он подошёл к одному из солдат и властным движением опустил поднятый воротник шинели.

– Последний раз предупреждаю, товарищ боец. Почему нарушаете форму советского воина?.. Смотрите у меня!

Старшина вышел. В землянке на некоторое время воцарилось неловкое молчание. «Завтра проведу беседу о внешнем облике бойца», – подумал Газинур, лёг, свесив ноги, на нары и тихонько запел.

Песня вызвала образ Миннури. Она стояла перед глазами, как живая. «Тяжело, верно, тебе, свет очей моих, – грустно подумал он, – тяжело… Эх, крыльев нет… слетал бы помочь. Скорей бы вернуться в колхоз, к Миннури, выйти бы в поле да, расстегнув ворот и засучив рукава, поработать всласть! Колхоз отдал большинство своих коней в армию. Но Батыр остался. Вскочить бы на этого серого в яблоках коня да помчаться по бугульминским дорогам! Посмотреть бы, как колышется золотая пшеница, послушать бы шум жнейки, комбайна!..»

– Товарищ ефрейтор, спойте что-нибудь повеселее, – попросил лежавший рядом солдат. – Тоски на сердце и без того хватает…

– Что ж, можно и повеселее, – и Газинур, не отрываясь мыслями от Миннури, запел песню, которую узнал совсем недавно:

По дороге пыльной, что легла под уклон,

Шёл широкой рысью наш лихой эскадрон.

Все подхватили хором:

Эх! Видим, у дороги девка-краса,

Чудо-коса, море – глаза!

Да! Улыбнулась улыбкой простой,

Нам помахав рукой.

Счастье, если в роте есть хороший запевала, – песня воодушевляет солдата, зовёт, поднимает настроение. Потому и любили Газинура боевые товарищи по-особому, не только за весёлый нрав, за неиссякаемую энергию, но и за прекрасные песни, которые он готов был петь, когда бы его ни попросили.

Утром Газинура вызвал к себе командир роты. Гвардии капитан пил чай из большого медного чайника.

– Как дела, товарищ ефрейтор?

– Не так хороши, чтобы было чем хвастать, но и не так плохи, чтобы жаловаться, товарищ гвардии капитан, – ответил Газинур.

– Вот как!

Обжигая губы, Ермилов отпил несколько глотков из железной кружки и внимательно взглянул своими синеватыми глазами на ефрейтора. Бойцы уже освоились с этой его привычкой долго, пристально всматриваться в человека, если предстояло поручить ему что-то серьёзное. Газинур насторожился.

– Вот что, ефрейтор, готовься в путь-дорогу. Поедешь учиться, – круто отрезал гвардии капитан и, видя, что Газинур ничего не понимает, тем же не допускающим возражения тоном повторил: – Поедешь в полковую школу учиться на младшего командира.

– А кто же воевать будет? – помимо воли вырвалось у Газинура. – Наш расчёт и так ведь не укомплектован…

– Приказ не обсуждают, товарищ Гафиатуллин, – прервал его гвардии капитан.

Газинур глубоко вздохнул, недоумённо посмотрел большими чёрными глазами на капитана и, подавив возбуждение, отчеканил:

– Есть! Разрешите идти?

– Идите!

Гвардии капитан был суховат. Послать солдата учиться, считал он, – всё равно что послать его на выполнение боевого задания. А раз так, нечего и предаваться чувствам. Но если бы он догадался, какое это огромное для Газинура событие, что Газинур впервые в жизни ехал специально на учёбу, у него, может, и нашлось бы для ефрейтора несколько тёплых слов.

XXI

Газинур не ожидал, что всё произойдёт так быстро. Под вечер того же дня, простившись с товарищами, он вышел из землянки. Вышел он в своей видавшей виды шинели, с тощеньким вещевым мешком за спиной, в котором легко уместились нехитрые солдатские пожитки, с автоматом через плечо. Взяв автомат из пирамиды и повесив его на шею, пошёл провожать друга Костя Стариков.

По тропинкам, мимо землянок, огневых позиций, они добрались до поля. На краю дороги присели на обгоревший остов автомашины. Остальные товарищи, отправлявшиеся вместе с Газинуром на учёбу, ещё не подошли.

– Завернём по одной, – сказал Газинур, глядя куда-то в сторону.

Стариков впопыхах оставил свой кисет в землянке, алюминиевая табакерка Газинура, как обычно, была пуста. Порывшись по карманам, едва наскребли на одну завёртку. Стариков скрутил папиросу и, не зажигая, протянул Газинуру.

– На, потяни на дорожку, ты отъезжающий человек.

Газинур, пряча в кулаке огонёк папиросы, несколько раз затянулся и отдал