Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Отделение Гафиатуллина выполнило свою задачу удовлетворительно… – сказал командир взвода.

Газинур жадно слушал, чуть приоткрыв свои пухловатые губы. Он насквозь вымок, перемазался в глине, но был в бодром, приподнятом настроении.

Разожгли костёр. Протянув над огнём озябшие руки, один из курсантов сказал:

– Раньше мне и в голову не приходило, что для того, чтобы хорошо воевать, тоже нужна наука. А ведь, если толком разобраться, я до сих пор полуслепым воевал.

– Все мы так думали. Что такое, дескать, фашист? Прыщ. Раздавил, мол, и кончено.

– А он из автоматов постреливает…

– Потому-то нас и послали сюда – учиться побеждать малой кровью… – проговорил Ильченко.

– Скорей бы вернуться на передний край, – сказал рыжеусый пожилой курсант. – Теперь будем воевать с дальним прицелом, с перспективой.

– У кого сильная рука – одного свалит, у кого сильные знания – тысячу свалит, – вставил и Газинур своё слово, сказав это, как всегда, с добродушной усмешкой.

На следующий день взвод был назначен в наряд. Отделение Газинура отправилось топить баню.

– Смотрите, чтобы горячей воды было вволю! – предупредил его старшина.

– Не беспокойтесь, товарищ старшина, сделаем, хватит всей роте и горячей и холодной воды. Для любителей попариться веничков припасём. Вот мёду – почаёвничать после баньки – не обещаю.

Невзначай слетевшее с уст Газинура словечко заставило его глубоко вздохнуть. Шутка насчёт мёда напомнила ему Степашкина. Любил старший сержант поговорить о пчёлах, помечтать, как он будет разводить их после войны. Хороший был человек, вечная ему память.

– Разве после бани обязательно пить чай, да ещё с мёдом? – улыбнулся старшина.

– Так точно. С липовым, – отвечал Газинур. – От него косточки размягчаются, человек словно бы молодеет.

Старшина даже закашлялся – так хохотал.

– Ну и жук ты, я погляжу! И где ты такой родился, где рос?

– В отцовой шапке. Говорят, я родился раньше сроку, ну, чтобы не замёрз, меня и клали в отцову меховую шапку.

В этот день ему наконец удалось проведать Екатерину Павловну. Баня удалась на славу, и вечером Газинур отпросился в медсанбат, расположенный на другом краю деревни. Он шёл по занесённой снегом улице, когда его догнали сани, запряжённые красивым тёмно-серым конём.

– Эй, берегись! – крикнули с саней.

Газинур увернулся в сторону. Мимо него со свистом пронеслись Григорьян и Забиров. Узнав Газинура, старшина осадил мчавшегося во весь опор коня, а Григорьян замахал рукой, подзывая своего бывшего разведчика. Газинур подбежал к саням.

– Как тебя занесло сюда, Гафиатуллин? – спросил Григорьян.

– Учусь, товарищ старший лейтенант, на курсах.

– На генерала?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, на генерал-сержанта.

Все трое весело рассмеялись шутке. Газинур отметил про себя, что ни Григорьян, ни Забиров нисколько не удивились, что он учится.

– Скоро заканчиваешь? – спросил Забиров серьёзно.

– Говорят, не долго продержат.

– Ну ладно, Гафиатуллин. Желаем тебе успеха, – сказал Григорьян. – Спешим. И ты поспешай, арагацкий орёл… – подмигнул старший лейтенант.

Забиров присвистнул, и тёмно-серый жеребец рванул и понёс. Газинур завистливо посмотрел им вслед. Через минуту кошёвка скрылась из глаз.

«Вот это езда, я понимаю, – подумал Газинур. Он и сам был не прочь прокатиться с ветерком на таком коне. – Постой-ка, курсант, а почему это старший лейтенант сказал вдруг: «И ты поспешай?» Разведчик слов напрасно не бросает… Неужели?..»

Екатерина Павловна очень обрадовалась, увидев Газинура, и тотчас забросала его вопросами. Она не была на переднем крае с того памятного дня, как их засыпало тогда в блиндаже. Узнав, что Газинур прибыл сюда на курсы, Бушуева тоже нисколько не удивилась. «Смотри ты, всем кажется в порядке вещей, что я учусь!» – поразился Газинур.

В тесной, на два шага, комнатке Екатерины Павловны едва помещались походная кровать и столик. На столике – всякие лекарства, книги. На стене – фотография Володи Бушуева, ещё мирного времени. Он снят в белой, с вышитым воротником рубашке, улыбающийся, кудри зачёсаны назад. Таким Газинур видел его по выходным дням в Соликамске.

За чаем Екатерина Павловна расспрашивала Газинура об учёбе. Газинур, будто от родной сестры, не скрыл от Екатерины Павловны трудностей:

– Достаётся как следует, крепко заставляют попотеть.

– Неужели?

– Да, вот когда я уразумел, что добывать знания, – это всё равно что колодец рыть иглой. На переднем крае, пожалуй, легче…

Екатерина Павловна рассказала, что получает письма от своих прежних помощниц по госпиталю – Гали и Нины, что они по-прежнему на Карельском фронте. В каждом письме шлют Газинуру приветы.

– Не забыли ещё? – обрадовался Газинур.

– Те, кто знал тебя близко, скоро не забудут, – сказала Бушуева.

Застеснявшись, как девушка, Газинур опустил глаза. Екатерина Павловна, вынув из планшета карточку, протянула Газинуру.

– Узнаёшь?

– Павел Иванович! Он тоже в армии?

– Командиром танкового полка… был…

Газинур долго всматривался в знакомые черты. Да, совсем не похож этот суровый танковый командир на прежнего Павла Ивановича в белом костюме и пенсне с золотой цепочкой, каким он увидел его в леспромхозе, когда впервые несмело вошёл к нему в кабинет.

– Кто же остался в леспромхозе, если и Павел Иванович уехал? – спросил Газинур, не выпуская из рук карточки. – А Карп Васильевич, дядя Митрофан живы-здоровы?

– Карп Васильевич, писали, стал начальником леспромхоза, Митрофан Савельевич – бригадир.

– Хорошие люди. Никогда их не забуду.

Екатерина Павловна взяла у него снимок и долго вглядывалась в карточку. Газинур прочёл глубокое горе в её глазах, и только тут до его сознания дошло то страшное значение, которое она вложила в слово «был».

– Последняя память об отце… Друзья прислали с фронта… – сказала она.

Голос её пресёкся. Она опустилась на лавку и заплакала.

– Катя Павловна… Катя Павловна, не надо… – проговорил Газинур растерянно, но и у него глаза затуманились, голос сошёл на шёпот.

Екатерина Павловна подняла голову.

– Танк был повреждён… Гитлеровцы облили его бензином… и… подожгли. Они… в горящем танке… пели «Интернационал»…

Взяв Газинура за обе руки и положив голову ему на грудь, Екатерина Павловна тихо плакала…

– Тяжело, Газинур… Так тяжело… Сердце разрывается. Тебе первому сказала… больше никому… не могла. Володя ещё ничего не знает. Ты тоже пока не говори ему.

Сжав руки в кулаки, Газинур мрачно глядел в окно, на занесённую снегом деревенскую улицу.

XXIV

Как быстро пролетели три с половиной месяца! Давно ли, кажется, Газинур с трепетом отправлялся по этой дороге на учёбу. Давно ли он с таким трудом отвыкал от своего ефрейторского звания, осваивался с положением курсанта…

И вот по той же самой фронтовой дороге Газинур с товарищами возвращается на передний край. С каждым шагом