Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

даже не заметил подошедшего старшего лейтенанта Григорьяна. Он опять растянул нитку и, держа её за один кончик, чуть склонив голову набок, мысленно любовался сыном: «Нет, глядите-ка на него, как вырос, а? Не смотрит, что война. За уши мать его тянула, что ли? Ай да парень, вот герой!»

На лице Газинура было столько счастья, что Григорьян не выдержал и рассмеялся.

– Ты что это, дружище, шить собираешься? Не рановато ли браться за иголку с ниткой? – пошутил он.

Газинур вскочил с места.

– Не угадали, товарищ старший лейтенант. Этой ниткой жена измерила сынишку и в конверте прислала мне. Вот взгляните, товарищ старший лейтенант, – уже с карабин… Через несколько лет настоящий арагацкий орёл будет.

Григорьян захохотал. Ему, холостяку, не совсем понятно было чувство отцовской радости, с какой Газинур смотрел на какую-то нитку.

– Никогда не думал, что ты можешь быть таким нежным отцом, Газинур…

– Попробуйте женитесь, товарищ старший лейтенант, тогда по-другому запоёте.

– Сначала надо закончить войну, Газинур, – уже без смеха сказал Григорьян. – Никто за нас воевать не будет. Ну, что новенького заметил у противника?

Газинур спрятал письмо в карман.

По ходам сообщения они вышли к передовой. Немецкие позиции, расположенные внизу, были отсюда как на ладони.

– Вон видите сгоревший танк? Правее два пальца, дальше двести – немцы роют дзот, – доложил Газинур.

Григорьян поднёс бинокль.

– Верно.

– Ориентир два – дерево со сломленной макушкой. Левее три пальца, дальше сто пятьдесят – пулемётная точка.

Григорьян спросил, не отнимая бинокля от глаз:

– Откуда ты взял, что пулемётная точка? Я ничего не вижу.

– Ночью этот пулемёт вёл огонь. В ленте попалась трассирующая пуля. Я хорошо засёк место.

Григорьян нанёс на карту всё сказанное Газинуром и приказал непрерывно наблюдать за противником. Но, сделав несколько шагов, вернулся.

– Стало быть, арагацкий орёл говоришь, а? – похлопал он Газинура по спине.

– Так точно, товарищ старший лейтенант, арагацкий орёл!

XVII

Как только выдавалась свободная минута, Газинур и здесь, на фронте, продолжал учиться русской грамоте. Зажжённая в нём Катей Бушуевой ещё в лесах Соликамска любовь к знанию с годами не угасала, а росла. В чтении Газинур делал заметные успехи, но до сих пор допускал довольно много ошибок в письме. Костя Стариков обучал его грамматике, правилам правописания, устраивал диктанты. Основным их пособием при этом был «Боевой устав пехоты». Но сегодня Стариков приготовил другую вещь. Лёжа на нарах и поглядывая время от времени на Газинура, шевелившего словно в помощь рукам губами, Стариков громко диктовал, стараясь ясно выделять ударения и чётко произносить звуки.

«Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, – писал Газинур, – и весь лес замолчал, освещённый этим факелом великой любви к людям, а тьма разлеталась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зёв болота. Люди же, изумлённые, стали как камни.

– Идём! – крикнул Данко и бросился вперёд на своё место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям».

С последней фразой Стариков порывисто встал и высоко, как Данко, поднял свою руку. Ему вдруг подумалось, что и сам он, и Газинур, и тысячи других, таких же, как они, советских солдат, чем-то похожи на Данко. Они тоже несут свет в покрытый мраком фашизма мир!

– Написал? Поставь знак восклицания, – сказал Стариков, хотя знака восклицания в этом месте у Горького не было.

У Газинура лицо сияло, будто и на него упал отсвет пламени от горящего сердца Данко. Он посмотрел на Старикова своими огромными блестящими глазами и повторил вслух написанное.

– Вот это герой – Данко!.. Даже на сказку не похоже, – восхищённо проговорил Газинур.

– Данко, конечно, сказочный герой, – ответил Стариков. – Но разве мало в нашей стране таких прекрасных и храбрых людей, как Данко? Николай Гастелло, Зоя Космодемьянская, Лиза Чайкина, Александр Матросов… Их – тысячи, Газинур. А наши Морозов, Мустафин, Степашкин?

Задумчивое, строгое лицо Газинура осветилось торжественным светом.

– На, проверь, Костя, – сказал он тихо. – Если есть ошибки, пять раз перепишу, а добьюсь, чтобы их не было.

Стариков проверил и похвалил Газинура: ошибок было меньше, чем в прежних диктантах.

– Ты не хвали меня. Костя, – сдвинул брови Газинур, – я не из тех, кто не выносит замечаний. Меня и против шерсти погладить можно.

И Газинур принялся переписывать диктант.

– Пойду посмотрю, как там на позициях, – сказал Стариков.

– Костя, дай мне твою книжечку, мне хочется прочесть её.

Стариков протянул ему небольшую книжечку рассказов Горького и вышел. Переписав диктант, Газинур взялся за чтение, но пришёл связной и вызвал Газинура к парторгу полка Соловееву. Сунув в противогаз тетрадь и ручку, Газинур расторопно пришил белый подворотничок, почистил сапоги.

– К генералу, что ли, отправляешься, ефрейтор? – спросил вошедший в землянку боец. – Уж больно прихорашиваешься.

– Не к генералу, а к парторгу, дорогой, – просто сказал Газинур.

После того как его приняли в партию, он впервые являлся к парторгу. Ещё совсем недавно он забегал к Соловееву как попало и не испытывал неловкости. Теперь другое дело. Может быть, парторг ничего и не скажет, – он, как говорят бойцы, человек гражданский, – но всё же Газинур не может позволить себе явиться к парторгу в неряшливом, не подобающем для коммуниста виде.

– Ах да, я и забыл, что ты партийный, что на тебя вся рота смотрит… – продолжал боец.

– Не только рота – весь фронт, весь мир смотрит сейчас на коммунистов, – серьёзно сказал Газинур и, оправив гимнастёрку, быстрым шагом вышел из блиндажа.

Подойдя к землянке парторга, Газинур замедлил шаг. «А зачем парторг вызывает меня? Может, я допустил что-нибудь такое, что не полагается члену партии?» – его даже в жар бросило от этой мысли. Рука потянулась расстегнуть воротник и замерла в воздухе.

Приоткрыв дверь, он попросил разрешения войти.

– Заходи, заходи, – приветливо сказал Соловеев.

Он писал за небольшим, наспех сколоченным из необтёсанных досок столиком. Из невысокого, похожего на щель, оконца падала узкая солнечная полоса. От солнечного света землянка казалась как-то уютнее. И автомат на стене, и каска, и шинель парторга, показалось Газинуру, висят здесь не как вещи, находящиеся в употреблении, а как память о военном времени, как реликвии прошлого. А жестяной чайник на печке живо напомнил ему общежитие в леспромхозе. Это впечатление довершал сам Соловеев – он сидел совсем по-домашнему, с расстёгнутым воротом, и лицо у него было добродушно-спокойное, словно солнце своим радостным сиянием смыло с него все заботы.

Соловеев отодвинул немного в сторону бумаги на столике и, как всегда, глядя в самые глаза собеседнику, спросил чуть простуженным голосом:

– Ну,