Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Сынишку измерили, что ли?

– Ну да. Младшенького. Ещё и не видел его. Я ушёл в армию, а он родился… на четвёртый день. Хе, ты только посмотри на него – с карабин ростом!..

– Ну ладно, ефрейтор, – почтальон прихлопнул рукой по сумке, – тут и для других ещё радостей много. Я пошёл.

– Порадуй, дорогой, порадуй людей, – Газинур от души пожал руку почтальону. – Спасибо, брат, благородная у тебя служба.

Газинур снова уселся на хвост «юнкерса» и принялся читать письмо. Начиналось оно так: «Большой вам привет, пишите ответ…» В левом уголке Миннури мелким ровным почерком наискось написала:

По утрам я солнца ожидаю,

Вечерами встречи жду с луной…

Как луну и солнце, жду письма я

От тебя, мой Газинур родной!

И в правом уголке тоже песня:

Я любимому письма шлю,

От него получаю вести.

Он на фронте, а я в тылу,

Но сердца наши бьются вместе.

На полях цветным карандашом расписаны цветы. «Самига рисовала!» – обрадовался Газинур и стал читать письмо.

«…Сердце моё, Газинур! Ты, верно, там, среди огня, тревожишься о нас. А мы все живы и здоровы. Умоляю тебя, не тревожься. Если бы ты увидел твою Самигу и Мударриса, то не узнал бы их: они такие большие, такие умницы. Однажды Самига видела тебя во сне. Как проснулась, заплакала: «Где, говорит, мой папа? Он же вернулся…» И как завидит в окно кого-нибудь в шинели, прыгает от радости: «Наш папа вернулся! Папа вернулся!» – и бежит на улицу. Если напеку оладий, говорит: «Оставлю папе, он любит оладьи». Сейчас она сидит на другом конце стола, морщит свои губки, пишет тебе письмо. Мударрис рассматривает книжку. Спрашивает: «Мама, а почему не нарисовали здесь танк?» Младший наш спит у себя в люльке. Ты писал, чтобы я измерила его рост и прислала тебе, – посылаю. Чего ты только не придумаешь, Газинур! Как получили твоё последнее письмо, Самига и Мударрис каждый день измеряют рост Анвара – целую катушку ниток извели. Сегодня прихожу с работы – они бегут навстречу, прыгают от радости: «Мама, мама! Анвар сегодня большой вырос… Скорее пиши папе письмо». Посмотрю на них – и всякая усталость забывается.

В колхозе почти не осталось мужчин, так что работы нам хватает. Меня назначили в транспортную бригаду бригадиром. День и ночь возим зерно в Бугульму. Задание уже выполнили. Сейчас ссыпаем дополнительное зерно в счёт фонда обороны. Я тоже сдала двадцать пять пудов.

Отец работает на току. Старый человек, временами прихварывает. Он очень сдал за эти два года, Газинур. Ты не сходишь у него с языка. Говорит: «Только бы дождаться Газинура, тогда можно и умереть». Когда Мисбах-абы возвратился из госпиталя, мы поставили его завхозом. Он частенько заходит к нам. О тебе он всегда отзывается с похвалой.

Сабир-бабай и дед Галяк каждый раз, как встречают меня, спрашивают: «Миннури-килен[35], нет ли писем от нашего Газинура?» Когда Сабир-бабай узнал, что ты получил медаль, то принёс ребятам гостинцев, гладил их по головкам и всё приговаривал: «Будьте такими же, как ваш отец. Медаль дают только тем, кто показал себя героем». Хороший он старик, и дети его очень любят. Гарафи-абзы тоже всё время о тебе расспрашивает. Он работает бригадиром. Очень старается и очень со всеми обходителен. Сам знаешь, каким он был слабохарактерным, военные годы сильно изменили его. Альфия ведёт две работы: счетовод и звеньевая. От её коротышки Хашима письма приходят часто, и он получил награду, только какую, не написал. Получили известие от Ханафи-абы. Он где-то в партизанах. Все мы очень беспокоимся, почему нет писем от Гали-абзы. Старики говорят: «Должно быть, послали его на очень большое дело, некогда ему писать. Но сам он жив и здоров». Мы тоже так думаем.

Газинур, джаным, ты просишь, чтобы я не ленилась писать о колхозниках-односельчанах. Да разве я поленюсь! В начале прошлого месяца умерла бабушка Гандалиба. Жена Гарафи-абзы, Бибигайша-апа, родила мальчика. Дочь Галима-абзы из «Алга», Сания, переехала к нам учительницей. Была свадьба Рашиды, дочери Гыльфана, – она вышла замуж за вернувшегося после ранения комбайнера Муртазу. Как видишь, жизнь в колхозе не останавливается, несмотря на войну и свадьбы справляем, и дети родятся. Эх, Газинур, если бы ты вернулся, то не узнал бы своих земляков. Самые дряхлые старухи, которые раньше и со двора-то не выходили, сейчас вовсю стараются. Кто вяжет для фронтовиков носки, кто варежки, кто вытаскивает из своих сундуков что есть поценнее и сдаёт в фонд обороны. Наши отец с матерью тоже не остались в стороне… О молодых уж и говорить нечего. Ложимся ли мы, встаём ли поутру, – думаем только о вас. С мыслью о вас принимаемся за работу, с мыслью о вас трудимся, с мыслью о вас возвращаемся домой. Мы все свои силы отдаём для победы, Газинур…

…Газинур, милый! Забыла написать. В колхозе нашем произошло прескверное событие. Ты, наверное, помнишь Морты Курицу, которого посадили в тюрьму за порчу колхозных лошадей? Этот пройдоха вдруг объявился в колхозе. Как приехал, всюду стал расписывать, будто он с фронта, получил ранение. Начал задираться: «Тогда, говорит, напрасно погубили мою головушку. Теперь я доказал на войне свою честность, в огонь и в воду лез, не жалея жизни…» А сам в страдные дни, когда каждый готов на сорок частей расколоться, только и знает, что требует от колхоза то одно, то другое. «Не хотите, говорит, уважать фронтовиков, так я вас заставлю». Чуть не избил председателя, спасибо, народ не дал. Взбеленившись, он хотел поджечь колхозные амбары. Мы поймали его на месте преступления. Он отстреливался, и всё же ему не удалось уйти из наших рук. На суде открылось, что он всё врал. Оказывается, он и не нюхал фронта. Это ему, бандиту, дружки сломали руку. А в колхоз вернулся по подложным документам… Суд приговорил его к расстрелу…»

– Собаке собачья смерть! – вырвалось у Газинура.

«Если бы гитлеровцы дошли до «Красногвардейца», они бы наверняка сделали этого ублюдка Морты своим холуем – старостой или полицаем», – подумал Газинур и от одной этой мысли пришёл в ярость. Но по мере того, как читал дальше, лицо его всё более прояснялось. Когда же Газинур узнал, что деда Галяка назначили бригадиром молодёжной бригады, он от всего сердца рассмеялся.

В конце Миннури снова писала о себе, о детях. Газинур таял от её ласковых строк и на радостях