Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Оторванные от пехоты танки отступили за Ловать. Но «пантера», повернув на сто восемьдесят градусов и пройдя между разбитыми надолбами, устремилась прямо на окоп Морозова. Лишь на секунду показалась окровавленная голова Морозова. Он бросил под танк гранату и тут же скользнул обратно в окоп. Подбитый танк, сделав яростный рывок, стал утюжить окоп, ровняя его с землёй, пока один из бронебойных снарядов не попал ему в бензобак. Танк вспыхнул.

Газинур замер, наблюдая за поединком Морозова с немецким танком. Должно быть, в эту минуту не только у него, но и у многих солдат захватило дыхание.

– За Морозова! – отчаянно выкрикнул Стариков, а его смолкший на секунду пулемёт завыл с утроенной яростью.

Одна за другой были отбиты первая, вторая, третья, четвёртая атаки противника. Всю ночь с поля боя неслись стоны и крики о помощи раненых гитлеровцев. Их не подбирали, они уже никому не были нужны. За кого, за что умирали они здесь? Возможно, в эти последние часы своей жизни они проклинали ту минуту, тот день –22 июня 1941 года, когда ступили на нашу землю, проклинали тех, кто послал их на смерть…

На рассвете Морозова и Мустафина хоронили в кустарнике, недалеко от переднего края.

Пулемётчиков положили в одну могилу. И после смерти они были вместе, как в жизни. Газинур сложил им руки на груди и долго всматривался в их лица. Казалось, они просто очень устали после тяжёлой работы и сейчас спят, забыв обо всём на свете. Горячая слеза упала на застывшие руки Морозова.

– Прощайте, товарищи! – прошептал Газинур, устанавливая морозовский пулемёт в изголовье могилы.

Возле могилы сгрудились свободные от дежурства пулемётчики. Майор Кремнев, гвардии капитан Ермилов и Соловеев стояли тут же. Командир полка сказал несколько прощальных слов и посторонился, уступая место парторгу Соловееву.

Газинур вспомнил, как напряжённо искал Соловеев накануне ночью окопчик Морозова, вспомнил выражение тревоги на его строгом, опечаленном лице.

– Мы хороним, – негромко сказал Соловеев, – своих лучших товарищей. В этой могиле, как родные братья, покоятся коммунист Морозов и комсомолец Мустафин. Для блага родины они не пожалели своей жизни, до последнего вздоха били врага. Не выпустим же и мы из своих рук оружия, пока не уничтожим фашизм.

Он бросил в могилу первую горсть земли. Прогремел прощальный салют.

Газинур не отводил суровых глаз от пулемёта. Невольно вспомнились слова Морозова: «Я отвечаю за вас перед партией». Морозова нет, но слова его живы, живёт и будет жить партия.

– Костя… – прошептал Газинур, показывая на пулемёт.

Стариков сразу понял, что хотел сказать его напарник, и кивнул головой в знак согласия.

Стариков обратился к майору Кремневу с просьбой отдать им морозовский пулемёт.

– Вчера товарищ Морозов дал нам с ефрейтором Гафиатуллиным рекомендации для вступления в партию. Он завещал нам сражаться, как подобает коммунистам. Его пулемёт будет всегда напоминать нам об этом.

Став рядом со Стариковым, Газинур молча козырнул майору.

– А вы вполне отдаёте себе отчёт, что значит воевать с пулемётом Морозова? – значительно, отчеканивая каждое слово, сказал командир полка.

– Понимаем, товарищ майор, – отвечали пулемётчики.

Кремнев помолчал.

– Хорошо. После ремонта пулемёт старшего сержанта Морозова отдадут вам. Но помните: вы берёте на себя огромную ответственность.

Две пары глаз смотрели на него прямо и честно.

Бойцы разошлись. По небу медленно плыли тяжёлые облака. Посвистывавший в роще ветер засыпал свежую могилу жёлтыми листьями.

XIV

На утро следующего дня над позициями полка снова неистовствовали огонь и железо. Особенно трудно доставалось первому батальону, оборонявшему танкодоступный участок. Уже разрушены были в нескольких местах вал и траншеи, уничтожены отдельные огневые точки. Прямым попаданием авиабомбы разворотило наблюдательный пункт командира второй роты. Стоны раненых, выкрики команды, сгоряча срывавшиеся крепкие словечки – всё тонуло в громовом грохоте разрывов.

Огонь противник сосредоточил на правом фланге первого батальона. Сама земля здесь, казалось, стонала. Дрожали прочные накаты, стены дзота. Хотя в темноте ничего не было видно, бойцы то и дело с опаской поглядывали на потолок: из щелей меж брёвен наката беспрестанно сыпался им на каски сухой песок.

Газинур сидел на корточках в переднем углу, ближе к амбразуре, чтобы, как только затихнет артиллерийский ураган, не теряя ни секунды, взяться за пулемёт. Песок всё стекал с потолка, и этот однообразный шорох сыплющегося песка воскресил в памяти Газинура далёкий Соликамск, домик Карпа Васильевича, невиданную до тех пор диковину – песочные часы. Бывало, придёт Газинур к старикам и долго смотрит на эти чудные часы: два стеклянных шарика, из одного в другой тоненькой, словно нитка, струёй бежит, пересыпается песок. И теперь, когда земля готова рухнуть в бездну, когда затаив дыхание ждёшь, что подвывающие авиабомбы вот-вот разворотят дзот, Газинуру приятно чувствовать, как на голову ему то слабее, то сильнее сыплется песок. Это как бы говорило о том, что жизнь не остановилась, что она движется.

В тёмном, полном едкого дыма дзоте всё труднее становилось дышать, ело глаза, хотелось выбежать, вдохнуть чистого воздуха. Но никто не двигался с места. Даже если б пришлось умереть, люди без приказа не ушли бы отсюда. Но выдержка давалась не легко, и бойцы безостановочно курили. То тут, то там, во всех уголках вспыхивали огоньки самокруток.

Артподготовка гитлеровцев, – потому, вероятно, что они ожглись накануне, – затянулась дольше обычного. Казалось, накат не выдержит и обвалится, и всё же самая острая минута приближалась – гитлеровцы вот-вот тронутся в атаку.

Сидевший рядом с Газинуром Стариков нащупал в темноте его руку и крепко сжал её. Газинур другой своей рукой накрыл руку Старикова и что было силы стиснул её, – это был безмолвный знак солдатской дружбы, священная клятва не оставлять друг друга: в огонь и в воду вместе, рука об руку, плечо к плечу.

Вдруг дзот точно сорвало с места и подбросило куда-то вверх, потом швырнуло вниз и обо что-то сильно стукнуло. Правый угол дзота осел. Затрещали брёвна наката. Стальной щит, прикрывавший амбразуру, с гулким звоном полетел наземь. Вместе с воздушной волной в дзот ворвалась пыль, а сверху словно рухнувшая гора накрыла. Снова затрещали брёвна, правый угол осел ещё ниже.

«Бомба!» – пронеслось в голове у каждого.

В дзоте установилась мёртвая тишина. Песок перестал сыпаться, и все сразу услышали это. Казалось, остановилось время, остановилась сама жизнь. Не прошло и мгновения, как тишину прорезал вопль раненого:

– А-а-а!

Трудно было распознать по голосу, кто ранен, но крик этот вывел бойцов из оцепенения. Все повскакали с мест и принялись шарить по