Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца

И степи кругом огляди…

Газинур явился к командиру расчёта, старшему сержанту Степашкину. Это был человек старше средних лет, в высшей степени медлительный. Перед войной он был пасечником в Мордовии, и все его разговоры вращались вокруг пчёл.

– Пока дойдём до Берлина, – частенько шутил Газинур, – старший сержант всех нас сделает пчеловодами.

Степашкин, качая головой, без обиды посмеивался:

– Не то что до Берлина, хоть до края света с тобой, ефрейтор, дойди, из тебя пасечник не выйдет. Уж очень ты беспокойный, шумный человек. А пчёлы любят тихих.

Когда Газинур вошёл в блиндаж, Степашкин разговаривал со старшиной Забировым. То, что разведчик в такое время был здесь, несколько удивило Газинура.

– Ну, бугульминский джигит, какими делами ворочаешь? – протянул Забиров руку Газинуру.

Узнав от Газинура, откуда тот пришёл, старшина сказал одобрительно:

– Неплохое дело!

Старший сержант вышел. Забиров молча растянулся на нарах.

– Говорят, вы опять «языка» привели? – спросил Газинур.

– Да… – Забиров ответил как-то неохотно и, помолчав, вдруг добавил: – Давай споём, Газинур, нашу, татарскую. На душе что-то муторно. Только какую-нибудь старинную, протяжную…

– Хочешь старинную – найдётся и старинная… – и Газинур запел на мотив «Агым су»[34]:

Ох, над озером летает стая белых лебедей.

Над весенними садами пролетает соловей.

Ты скажи мне, дорогая: если встретимся вдвоём,

Снова будем ли шептаться, словно роза с соловьём?

Агым су!

В воде прозрачной белорыбица плывёт…

Я тоскую – мне разлука молодую душу рвёт!

Ох, когда земля просохнет, соловьи в садах звенят.

Улетев, они не скоро возвращаются назад…

Ах, зачем ты уверяешь: «Не забуду я тебя!»

Может, сразу позабудешь, с глаз твоих лишь скроюсь я.

Агым су!

Весною ранней пашни будет заливать…

По любимой чернобровой я не стану горевать!

Последние две строки песни Газинур спел один. Забиров поднялся и сел.

– Что, не понравилось? – спросил Газинур.

– Нет, не то…

Старшина нахмурился, глаза у него сузились. Он поднёс ко лбу стиснутую в кулак руку.

– Что случилось, Исхак? – удивился Газинур.

– Я любил её, как голубку, а она… оказалась вороной, – голос Забирова становился всё мрачней.

– Что… вышла замуж? – спросил Газинур.

И перед его глазами возникла девушка с тонкой талией, затянутой целлулоидным ремешком, с белыми, холёными ручками и светлыми волосами, что стояла в день мобилизации, склонив головку набок, за забором Бугульминского городского сада и переговаривалась с Забировым.

– Если бы только замуж вышла, это бы ещё с полбеды, – старшина тяжело вздохнул, – за это я, пожалуй, простил бы её. Нет, она, чёрная душа, сотворила такое… Вся страна, как один человек, встала против врага, а она… вздумала набивать себе карманы… Ух, ядовитая змея! – голос старшины перешёл в крик. – Пусть бы лучше всадила мне нож в спину, легче бы было… Как это я раньше не разглядел её?!

Газинур, чтобы отвлечь Исхака Забирова от его горя, пошутил:

– Любовь слепа, товарищ старшина. И не удивительно, что ты ничего не заметил. Не стоит напрасно расстраиваться. Была бы голова цела – девушки найдутся.

Старшина встал, надвинул пилотку. Нет, шуткой тут не поможешь.

– Пойду, а то, может быть, понадоблюсь старшему лейтенанту, – резко переменил он тон. – Смотри в оба, Газинур, и товарищам то же передай. Гитлеровцы закопошились. Понял? Ну ладно, будь здоров. О моём… что я рассказал тебе… никому ни слова.

Забиров вышел. Газинур от души посочувствовал этому сильному человеку, он понимал, что ему тяжело сейчас.

«И есть же на свете такие! Так и норовят подмешать в соль песку», – подумал он и, радуясь тому, что его Миннури совсем другая, направился к Косте Старикову – уже подошло время сменить его у пулемёта.

– Вернулся? Ну как? – спросил Стариков.

– Получил. Хороший он человек, капитан Бушуев. Чаем угощал.

– Тебя кто чаем угостит, тот и хорош, – пошутил Стариков.

– Нет, Костя, – возразил Газинур, глядя в амбразуру на поляну впереди, – чай вкусен только у человека с хорошей душой. Ну, что здесь нового? Как на той стороне?

– Пока что притихли, не шелохнутся. Иногда слышен шум. Не иначе, как танки.

– Старшина Забиров тоже предупреждал… чтобы были начеку, – сказал Газинур.

Стариков пошёл отдыхать. Газинур остался у пулемёта один.

В амбразуру дзота было видно несколько звёздочек. Когда взвивались слепящие ракеты, звёздочки тускнели, а то и вовсе исчезали на некоторое время, сияя потом ещё ярче прежнего. Газинур не мог смотреть на них подолгу, как бывало в деревне, возвращаясь ночью на порожней телеге. Теперь, окинув их беглым взглядом, он зорко впивался в просматриваемое из амбразуры укрытое ночной темнотою пространство. Этот болотистый луг, разрытый снарядами, опутанный ржавой проволокой, с торчащими надолбами и чуть не сплошь заминированный, был хорошо знаком Газинуру, и всё же он смотрит на него сегодня иными глазами. Сегодня там, впереди, засели со своим пулемётом Морозов и Мустафин. Наверное, они тоже прислушиваются в эту минуту к таинственной, зловещей тишине ночи.

Газинур поискал глазами окоп, в котором они укрылись, и не нашёл. Почему-то стало грустно.

В дзот вошли двое. Командира расчёта, старшего сержанта Степашкина, Газинур узнал сразу, по походке: тот всегда шаркал сапогами. Второго в темноте он не разглядел, но вскоре распознал мягкий, грудной голос парторга полка, лейтенанта Соловеева. Парторг говорил всегда с располагающей неторопливостью, без подчёркнутого панибратства, но и без тени искусственного пафоса. С бойцами держался непринуждённо, естественно. Эти качества парторга особенно привлекали Газинура, которого болезненно задевала всякая фальшь.

В армию Соловеев, уже немолодой человек, был взят в начале 1942 года. Летом, когда дивизия с тяжёлыми боями отступала, Соловеев с частью своей роты два дня защищал переправу, сдерживая врага. Оставшись один у станкового пулемёта, Соловеев стрелял до тех пор, пока не кончились патроны. Раненный в плечо и в ногу, он кое-как доволок пулемёт до реки и переправился на другой берег.

Сапёр, который должен был взорвать мост, лежал мёртвый. Соловеев последним усилием разжал его окостеневшие пальцы, взял бикфордов шнур, вернулся на мост. Там он поджёг шнур, но уползти у него уже не хватило сил. Расширенными от ужаса глазами смотрел он, как огонь по шнуру, дымя, подбирался к запалу.

Говорят, в жизни чудес не бывает. Но Соловеев остался жив. Пришедшие сюда позже бойцы нашли его на берегу, полузасыпанного землёй. Очнулся он через сутки, на