Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Но в последние два дня старший сержант Морозов с особым вниманием присматривался к переднему краю противника: он подметил, что там больше обычного блестели стёкла биноклей, стереотруб, появились новые огневые точки. Ночью Морозов, услышав нудный щенячий скулёж гармошки на той стороне, сказал своему помощнику – юркому Мустафину:

– Ну, Абдул, готовь побольше лент.

Позднее, когда Морозов, стоя на валу, наблюдал за вражескими позициями, мимо него прошёл спешивший куда-то старший лейтенант Григорьян.

– Ну, арагацкий орёл, – обратился он по старой привычке к Морозову, – какие новости?

Морозов сказал о своих наблюдениях и выводах. Григорьян перевёл взгляд на сопровождавшего его широкоплечего, остроглазого старшину Забирова и сказал:

– Вот что значит солдат, прошедший школу разведки! Молодец, старший сержант, высоко держишь звание разведчика.

– И думается мне, товарищ старший лейтенант, что гитлеровцы выползут на днях из своих берлог, – сказал Морозов. – Как вы считаете?

– Бывший разведчик не должен бы ошибиться, – сказал заторопившись вдруг Григорьян.

Сейчас, стоя «смирно» в ожидании боевого приказа, Морозов невольно вспомнил эту встречу.

Годы, проведённые в тяжёлых сражениях, не прошли бесследно для старшего сержанта. Они не только закалили его мягкий от природы характер и избавили от присущей людям с широкой натурой беспечности, но и изменили его облик. Вдоль правой щеки его, почти до самого рта тянулся глубокий шрам. Если посмотреть на Морозова с левого бока, он напоминал усталого, но жизнерадостного молотобойца у горна где-нибудь на ростовском заводе, но стоило взглянуть на его лицо справа, на сухощавую, стянутую щёку, – и вы улавливали в этом медлительном человеке переполнявшую его ненависть к врагу, готовность к самому опасному заданию.

– Старший сержант Морозов, – Ермилов глядел прямо в лицо пулемётчику, – слушайте боевой приказ. Есть сведения, что завтра гитлеровцы попытаются перейти на нашем участке в наступление. Ваш пулемёт я наметил для ведения кинжального огня. Ночью займёте позицию перед нашими окопами.

– Слушаю, товарищ гвардии капитан! – ответил не моргнув Морозов.

– Идите готовьтесь.

Морозов повернулся, не отнимая руки от виска, и пошёл к выходу. Гвардии капитан и майор Кремнев проводили его взглядом. Оба офицера, участвовавшие в боях с первого дня войны, хорошо знали об опасности, которая угрожает назначенному вести кинжальный огонь расчёту. Кинжальный пулемёт открывает огонь только в самую последнюю минуту, когда части противника оказываются в непосредственной близости, и крайне опасен для врага – он словно косой косит его ряды, сковывая продвижение. Стараясь во что бы то ни стало обезвредить смертоносную пулемётную точку, противник направляет туда всю силу своего огня. Поэтому охрана пулемётной точки, намеченной для ведения кинжального огня, должна быть особенно продуманной. Обсудив её во всех деталях, майор Кремнев отправился в расположение стрелковых рот.

XI

– Абдул, тащи пулемёт! Быстро! Почистить надо! – крикнул Морозов лежавшему в темноте на нарах и что-то напевавшему Мустафину.

Пулемёт и без того вычищен. Но если старший сержант приказывает опять почистить, значит, готовится горячее дело. Мустафин, понимавший с полуслова своего командира, проворно спрыгнул с нар. Через минуту он уже тащил станковый пулемёт. Расстелив на полу плащ-палатку, они стали разбирать пулемёт. Мустафин затянул что-то монотонное – он всегда, когда волновался, напевал ему одному понятную песенку без слов. Морозов любил петь полным голосом и не терпел, когда Мустафин уныло, сквозь зубы, заводил один и тот же мотив.

Увидев нахмуренные брови Морозова, Мустафин оборвал пение.

– Товарищ старший сержант, у вас печаль какая-нибудь на сердце? В нашем колхозе «Тукай» был один человек, всегда ходил такой задумчивый, а потом утонул, – сказал Мустафин, продолжая усердно протирать тряпкой пулемётные части.

Морозов взглянул на него и невольно улыбнулся.

– Уж я-то не утону, Абдул, насчёт этого не беспокойся. Я родился и вырос на Дону, понадобится – спать могу на воде.

Мустафин легонько свистнул: рассказывай, мол! Он не умел плавать, а в детстве даже тонул. Его вытащили, два часа откачивали, пока он не пришёл в сознание. С тех пор за ним так и осталось прозвище «Украденный у смерти». Мустафин открыл было рот, чтобы рассказать об этом, но старший сержант мягко перебил его:

– Погоди, Абдул… – и сообщил о только что полученной от командира роты боевой задаче. – Пойдём мы с тобой вдвоём. Остальным там делать нечего, – закончил он.

Мустафин вспыхнул. Вести кинжальный огонь!.. Этого ему ещё никогда не приходилось.

Морозов усмехнулся в свои короткие усы.

– Может быть, мне лучше взять второго номера, а не тебя, Абдул? У того нервы, кажется, покрепче.

Молодое, со здоровым румянцем лицо Мустафина побледнело, потом побагровело, щёки покрылись белыми пятнами. Зрачки засверкали, словно далёкие огоньки в темноте.

– Вы сомневаетесь во мне, товарищ командир? – спросил он.

Морозов посмотрел на него строго, но без укора.

– Ох, и обидчивый народ! – сказал он, качнув головой. – Чуть что – вспыхивают порохом. А пулемётчик должен уметь держать себя в руках. Вот как! – поднял он крепко сжатый огромный кулак. – Это я пошутил, чтобы ты там, – Морозов кивнул головой в сторону переднего края, – был спокойнее. Понял?

– Простите, – произнёс Мустафин, – шутки-то у вас больно жёсткие.

– А я мягкие не люблю, – передёрнул старший сержант плечами.

В это время постучали в дверь.

На пороге стоял высокий горбоносый младший сержант Стариков, наводчик другого расчёта, и с ним рядом его помощник – ефрейтор Газинур Гафиатуллин.

– Проходите, товарищи, проходите. Я сейчас… Вы за рекомендацией?

– Так точно, товарищ старший сержант, решили воевать коммунистами, – сказал Стариков.

Морозов собрал пулемётный замок, вложил его в гнездо и нажал на гашетки. Послышались щёлкающие звуки – пулемёт работал безотказно.

– Правильно решили, товарищи. Сейчас напишу обоим, – сказал Морозов, поднявшись с пола.

Мустафин, как всегда, поговорил с Газинуром о том, о сём. Газинур был сегодня необычно серьёзен, даже задумчив. Он уже знал, куда собирался Морозов, и, чего греха таить, немножко завидовал. Но это не было мелкое чувство ревности – в нём говорило лишь давнишнее желание сравняться в мастерстве с опытным, бесстрашным пулемётчиком. Не случайно же гвардии капитан Ермилов выбрал для ведения кинжального огня именно старшего сержанта Морозова.

– Письма получаешь из деревни? Все живы-здоровы? – спросил вдруг Мустафин.

Газинур вгляделся в Мустафина и понял, почему он заговорил сейчас о письмах, – он ведь тоже идёт с Морозовым. Как бы туго ни пришлось, они будут рядом. И Газинуру захотелось крепко, по-дружески обнять этого молоденького комсомольца, – но к лицу ли солдату обнажать свои чувства, да и Абдуллу может обидеть такая чувствительность.

– Получаю без перебоев, – сдерживаясь, обычным тоном ответил Газинур. – Моя дикая роза пишет аккуратно.

И действительно, письма от Миннури приходили довольно