Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

чувствовал, что в его жизни начинается что-то большое, новое, словно он поднимается ступенькой выше. Ещё работая в колхозе, он мечтал вступить в партию, стать коммунистом, таким же бесстрашным, как Гали-абзы. И вот этот день почти настал. В его нагрудном кармане лежат две рекомендации в партию. За третьей Газинур идёт. Что скажет Бушуев? Не усомнится ли в нём?

Охватившее Газинура волнение усилилось, когда он вспомнил свою первую встречу на фронте с Бушуевым.

Была осенняя ночь с моросящим дождём. Полк двигался из второго эшелона на передний край. Шагавшие солдаты, подоткнув полы шинелей за пояс, по колено в грязи, вышли, наконец, на большак. Газинур, взвалив на плечи станковый пулемёт, шёл по краю дороги. Громко разговаривать и курить было запрещено. Раздалась протяжная команда ротного старшины украинца Михно:

– Подтянись!.. Взять вправо!

Колонна почти бесшумно подалась вправо. По дороге ехала машина с потушенными фарами. Несмотря на темноту, солдаты сразу узнали её.

– Генерал… – сказал кто-то.

– Костя, а какой примерно из себя наш генерал? – спросил у Старикова Газинур, ни разу ещё не видевший командира дивизии.

Стариков не успел ответить, как послышался голос того же Михно:

– Разговоры!..

В предрассветных сумерках полк уже размещался по землянкам переднего края. Ещё не везде ушли прежние хозяева, и Газинур, несмотря на безмерную усталость, соблазнился поговорить с солдатами переднего края. Расспросил о противнике, сам рассказал, как жилось во втором эшелоне.

– Лучше, чем в доме отдыха, – не моргнув глазом, заверил Газинур.

– А ты, браток, бывал ли когда в доме отдыха-то? – вмешался один из солдат, должно быть, раздражённый его чрезмерным восхищением.

– Я – нет, а жена была, – выпалил Газинур, охотно рассмеявшись вместе со всеми.

Старший лейтенант, разговаривавший при свете коптилки с Ермиловым, поднялся и подошёл к Газинуру.

– Знакомый голос, – сказал он.

Газинур привскочил от неожиданности.

– Товарищ Володя… товарищ Бушуев, товарищ старший лейтенант…

Газинур хотел ещё что-то сказать, но от волнения растерял все слова.

– Постой, постой. Да неужели это ты, Газинур?

– Так точно, товарищ командир. Он самый.

Они обнялись, как родные братья. Бушуев трижды поцеловал его, а Газинур, по татарскому обычаю, всё похлопывал его по спине.

– Значит, жив-здоров, Газинур?

– В ремонте, конечно, пришлось побывать, но ничего, не сдаёмся, – сказал Газинур.

Прошло немало времени с той встречи, а Газинур и теперь, вспоминая её, не мог не растрогаться.

И Екатерина Павловна, наезжая из медсанбата дивизии в полк, не забывала о Газинуре, словно Газинур был их младшим братом. А на самом деле он ведь им никто. Мало ли на свете людей, с которыми когда-то работал вместе. При случае можно посидеть часок-другой, поговорить, вспомнить старых знакомых; при следующей встрече обычно уже разговаривают стоя, а при третьей расходятся, лишь кивнув головой в знак приветствия.

Газинура удивляла и радовала душевность этих простых русских людей, то, что Володя и Катя видели в нём не только старого знакомого, но кого-то более дорогого, точно бы родственника. «Спасибо им. Любят они меня, – думал он. – Хорошо иметь верных друзей. Ради них и головы своей не жаль…»

Увидев Газинура с автоматом наперевес в расположении роты, Бушуев приветливо улыбнулся ему. Газинур рассказал о своём деле. Бушуев сразу стал серьёзным, посмотрел на него пристальным взглядом. Выпуклые чёрные глаза Газинура глядели ясно и смело. Во всей фигуре, даже в том, как уверенно придерживал он висевший на груди автомат, было нечто такое, что присуще только опытным солдатам. Это уже был не тот простодушный Газинур, который бегал по леспромхозу, заткнув за пояс рукоятку клейма.

В землянке Бушуев велел ординарцу приготовить чай.

– Татары чай любят, запомни это, Митя. Если когда зайдёт к тебе в гости татарин, ставь на стол не водку, а чай. Ну-ка, Газинур, как это ты говорил насчёт чая?

– «Приветливый взгляд, плиточный чай – лучшего угощения не желай», товарищ капитан, – сказал Газинур. Мягкая улыбка осветила его обветренное, шершавое лицо.

– Слышал, Митя? У тебя, кажется, есть плиточный чай? Не жалей, покрепче заваривай, Газинур не любит, когда сквозь чай Казань видно. Так, Газинур? Видишь, я ещё помню твои леспромхозовские прибаутки.

Бушуев с удовольствием рассмеялся. Рассмеялся и ординарец Митя, и сидевший в углу с телефонной трубкой связист, смех мгновенно передался по проводам в другие землянки, где тоже сидели связисты с телефонными трубками на ушах. Они тотчас заинтересовались, что за радость?

Газинур с любовным вниманием присматривался к Бушуеву: словно бы это и прежний моторист, валивший мачтовые сосны в Соликамских лесах, словно бы и нет, – настолько изменились его движения, жесты, даже в выражении глаз появилось что-то новое. Лишь когда он хмурил брови, поперечная морщинка по-прежнему разрезала его лоб надвое, да всё так же обнажались при улыбке ровные белые зубы.

Бушуев, заложив руки за спину, несколько раз прошёлся из угла в угол, сосредоточиваясь, и сел за рекомендацию. Его несколько раз отвлекали: то звонил комбат, то командир полка. По ответам капитана Газинур понял, что старшие командиры справлялись о готовности роты к предстоящему бою.

Пока капитан писал, Газинур боялся сделать лишнее движение. Митя поставил перед ним кружку крепкого чая, но Газинур даже не притронулся к нему. Он бесшумно присел к столу, медленно расстегнул шинель – на груди блеснула медаль «За отвагу», которой он был награждён за свою первую разведку на «Огурце».

Наконец Бушуев встал.

– Желаю тебе быть достойным коммунистом. – Он протянул Газинуру дорогую бумажку. – Я знаю, как ты работаешь, как воюешь. И Катя отзывается о тебе с похвалой. Но помни, Газинур: когда станешь коммунистом, внешне в твоей жизни ничего не изменится, ты останешься таким же пулемётчиком, но товарищи будут смотреть на тебя уже иначе. Для них ты уже будешь не просто пулемётчик, а пулемётчик-коммунист, отвечающий не только за свою роту, а за батальон, за дивизию. Больше – за всю Красную Армию. Но не бойся ответственности, ты берёшь её на себя сознательно. Ты понимаешь меня, Газинур?

«Морозов ведь тоже говорил об этом самом», – подумал Газинур и ответил серьёзно:

– Понимаю, товарищ капитан.

Бушуев положил руку на плечо Газинура. В этом движении капитана было столько дружеской теплоты и доверия, что Газинур долго потом не мог забыть его.

Он ощутил такое же чувство подъёма, какое, бывало, охватывало его, когда он выходил на весенней заре в поле проводить первую борозду, но только более сильное и глубокое. Так бы и шёл, не останавливаясь, не зная усталости, далеко-далеко… Ему хотелось запеть полной грудью, как пел он на своей деревенской улице. Но на переднем крае этого делать нельзя. Газинур