Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

Стариков подал команду переменить позицию. Гафиатуллин и Иванов потащили за собой пулемёт. Но Газинур не упускал из виду неразлучную тройку друзей. Они всё ещё держались вместе, а вокруг по-прежнему, не переставая, свистели пули, по-прежнему раскатывались взрывы, только теперь уже рвались не мины, а гранаты. Он видел их и с новой позиции, на которой укрепился расчёт.

– Вот герои ребята! – сказал Газинур, но никто не услышал его.

Пройдя сквозь проволочные заграждения, три солдата одновременно бросили гранаты и разом прыгнули во вражеские траншеи.

XVI

Выйдя из тёмного, вонючего немецкого блиндажа, Газинур присел на валявшийся поблизости хвост «юнкерса» и жадно, всей грудью, вдохнул прохладный осенний воздух. «Где же твоя головушка? Где ноги? – мысленно поиздевался Газинур, оглядев измятую, обгорелую груду металла. – Один хвост остался, будто от ящерицы…» Газинур звучно сплюнул сквозь зубы и тут же забыл о жалких остатках «юнкерса» – другие мысли и чувства переполняли его.

На этот раз их полк не ограничился тем, что отразил вражескую атаку, но и сам поднялся в контратаку, на плечах противника с боем ворвался в его траншеи и закрепился там. Потеряв удобные позиции, откуда отлично просматривалось расположение наших батальонов, гитлеровцы двое суток непрерывно контратаковали высоту, пытаясь занять её снова. На третий день они выдохлись и затихли.

– Есть такое дело! Зарылась гитлеровская лодка носом в песок, – сказал Газинур, поглаживая, как живое существо, ствол пулемёта. – Теперь надо приниматься за работу.

Он поплевал на ладони и взялся, как бывало в колхозе, за лопату. Батальон ночь напролёт углублял траншеи, укреплял блиндажи, огневые точки, переделывал амбразуры, обращённые у врага на восток, – приспособляя их для стрельбы на запад. Солдатская жизнь – это непрерывный тяжёлый труд. Руки, всю ночь перекапывавшие землю ломами, железными лопатами, кирками, болели так, что их трудно было поднять, а с рассветом эти руки должны уже будут взяться за автоматы, пулемёты, миномёты. Газинур не остыл ещё от горячки боя и потому не испытывал пока той острой тоски по раненым и погибшим товарищам, которая охватывает после боя сердце каждого солдата. Тоска эта пришла к нему несколько позднее. Сейчас он жил лишь радостью победы! Ни бессонные ночи, ни натруженное тело, ни перевёрнутая, взрытая земля, ни искорёженные орудия, танки, автомашины – ничто не могло омрачить его светлого настроения.

– Правду говорят, что победителям всё представляется в радостном свете… – невольно улыбнулся Газинур.

Мимо Газинура прошёл боец Иванов, он принёс с кухни обед. Вкусный запах супа приятно защекотал ноздри. Газинур поднялся и, взглянув в сторону противника, повёл бровью: «Праздник-то на нашей улице, господа…»

В блиндаже Иванов, как всегда, расставил на шершавом столике шесть котелков – на весь расчёт.

Четыре котелка сразу же оказались в руках их владельцев. Два осиротело стояли на столе. С краю стоял котелок старшего сержанта Степашкина с выцарапанной меткой «А. С». Газинур взглянул на него, и сердце его дрогнуло, ложка упала на пол. Он тяжело передохнул, отодвинул свой котелок и, опустив голову, вышел из блиндажа.

Вот опять сидит Газинур на помятом хвосте «юнкерса». Небо синее и глубокое, будто озёрная гладь.

Только вдали плывёт по-весеннему лёгкое, белоснежное облачко. Тепло, даже спину припекает. Этот ясный, тёплый осенний день действует на Газинура успокаивающе. Когда он ещё ходил пастушонком, он так же вот, если, бывало, найдёт на него невесёлое настроение, пристраивался где-нибудь на солнышке, в укрытом от ветра месте и замирал в неподвижности, следя за лениво передвигавшимися коровами, козами и овцами. Постойте-ка, а с чего это вдруг Газинуру, опечаленному гибелью боевых друзей, пришли на память далёкие дни детства? Что общего между тем давно прошедшим беззаботным временем и его теперешней суровой солдатской жизнью?

Было начало весны. Однажды Газинур, карауливший стадо, заметил в небольшом озерке, полном талой воды, одинокого дикого гуся. Бедняга печально кричал и, запрокидывая голову к синему небу, словно искал там друзей. Проплывёт немного и снова испускает протяжный, жалостный крик, и снова изгибает шею, смотрит в пустое небо. Три дня метался он в тоске. «Заблудился, бедный», – подумал тогда Газинур. Он бросал в воду кусочки хлеба, но дикий гусь и не взглянул на еду. На четвёртый день он сделал последний круг по уже убывавшей воде и, тоскливо закричав, улетел вдаль. И Газинур долго, со слезами на глазах, провожал его взглядом. А спустя несколько дней по другую сторону озерка, в мелколесье, на мокрой земле, Газинур нашёл его пару. Подстреленная гусыня лежала мёртвая, раскинув крылья.

Тёплый весенний ветер высушил слёзы, а вот запавшая в сердце боль осталась и ожила через много лет.

Газинур закурил. Неподалёку бойцы углубляли траншею. Работа кипела. Ближе других стоявший к Газинуру пожилой солдат вдруг перестал копать, взял в обе руки свою железную лопату, повертел её и сразу как-то притих, – должно быть, прочёл чьё-то вырезанное на черенке имя. Плечи у солдата странно опали, будто на них взвалили непосильную ношу. Поглощённые работой, его соседи даже и не заметили этого, а Газинуру было так понятно, что испытывал солдат. Он тяжело вздохнул и прикрыл рукой глаза. «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!» – прозвучало в его ушах как бы издалека. Газинур вздрогнул, отнял руку, которой прикрывал глаза. Ему хотелось сказать что-то такое, что сделало бы пережитое им понятным для всех, но он не сказал ничего. Есть чувства, которых не выразишь словом. Они таятся в крови человека, в самом биении его сердца, в каждом его вздохе, эти простые, ясные чувства сыновней любви к матери-Родине.

Газинур услышал шаги и обернулся. К их блиндажу приближался почтальон.

– Гафиатуллин, что задумался? А ну, пляши, с тебя причитается, – привычно весело сказал он. – Получай письмо от своей Миннури.

Чёрные глаза Газинура заблестели и стали, кажется, ещё больше.

– Где? Где? Давай скорее, родной!

Газинур тут же разорвал конверт. В письмо был вложен обрывок зелёной нитки. Лицо Газинура осветилось довольной улыбкой.

– Эй, эй, товарищ почтальон! – позвал он ещё не успевшего далеко отойти почтальона. – Постой, постой-ка! Видишь нитку?.. Миннури прислала… Я сам писал, чтобы прислали. Хе, ты смотри-ка!

Газинур растянул нитку перед глазами ничего не понимавшего почтальона.

– Видишь, родной, каким стал! А ну-ка, дай твой карабин. – Приложив нитку к карабину, Газинур заговорил ещё возбуждённее: – Ого, куда тянется, курносая кнопка! С карабин ростом. Гвардейцем становится ведь, а?

Почтальон понемногу начал