Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– У нас в «Красногвардейце», товарищ парторг, всё в порядке.

– Откуда такое название у вашего колхоза? – вдруг поинтересовался Соловеев.

– Это целая история! – гордо ответил Газинур и рассказал о Гали-абзы.

– Вон оно что, – сказал парторг и задумался.

Он вынул из кармана серебряные часы с цепочкой, взглянул на них, приложил к уху, послушал и снова спрятал. Поинтересуйся Газинур, быть может, Соловеев рассказал бы ему и о Сивашских боях, и историю этих часов, подаренных ему собственноручно командармом.

– А как в расчёте, Гафиатуллин? Тактику, материальную часть изучаете? Хорошо усвоили?

Газинур коротко рассказал, как идёт учёба.

Пока Газинур говорил, Соловеев успел отметить и белый подворотничок Газинура, и чисто выбритое лицо, и аккуратно заправленную гимнастёрку.

– Очень хорошо, – сказал Соловеев. – Побольше изучайте опыт наступления. Сейчас Красная Армия почти по всему фронту перешла в наступление. И нам недолго сидеть в обороне. Помни об этом, когда проводишь беседы. Ты сколько провёл бесед?

– На этой неделе три, товарищ парторг. Рассказывал вновь прибывшим о героях нашей части – младшем сержанте Фетисове, снайпере Балтабаеве. В другой раз познакомил их с историей нашего пулемёта. У нас ведь сейчас пулемёт героя Морозова. Потом была о дисциплине беседа… Ежедневно читаем сводки.

Соловеев что-то записал в блокнот.

– Когда выпускаете боевой листок?

– Как Стариков освободится от дежурства, закончим. В обед вывесим.

– А сам ты написал что-нибудь?

Газинур зарделся.

– Нет, товарищ парторг, – сказал он и, сразу поняв, что ответ не удовлетворил парторга, добавил: – У меня не особенно хорошо с русским языком, товарищ лейтенант. Говорить – это я могу, а вот как начну писать – прямо в пот бросает, тут же сажусь на мель. В нашем отделении ребята грамотные. Стариков окончил девять классов, Иванов – семь, Сергеев – шесть. Куда уж мне соваться! Конечно, я понимаю… что это за агитатор, который боится бумаги. Но, видно, если древо не гнуть смолоду, в старости приходится трудновато.

А Соловеев, слушая Газинура, вспоминал своё детство. Седьмой ребёнок поповского батрака, он, Андрейка, выучился у дьякона, к которому бегал в мороз и дождь, не читать и писать, а ругаться, а вместо уроков чистил конюшню да хлев. По-настоящему Соловеев научился грамоте только в Красной Армии. Соловеев коротко рассказал об этом Газинуру и добавил:

– Ты не прав, Газинур, учиться никогда не поздно.

– Да я учусь, товарищ парторг. Мы со Стариковым почти каждый день занимаемся.

– Он, значит, помогает тебе?

– Иной родному брату так не помогает, как Стариков мне, товарищ лейтенант, – ответил со всей искренностью Газинур.

Соловеев задумался.

– Как по-твоему, если назначить Старикова редактором боевого листка вместо Степашкина?

– Неплохо, товарищ парторг. Знаний у Старикова хватает, и грамотный он. После войны собирается в учительский институт. И стихи сочиняет, читал нам. Прямо как в книге. Не хуже, чем у Пушкина!

Соловеев не мог не улыбнуться наивной простоте, с какой сравнивал Газинур солнце с обыкновенной лампой.

– А тебе, Гафиатуллин, какую дать ещё нагрузку? Как ты думаешь? Или достаточно и того, что есть?

– Если бы какую-нибудь небольшую, я бы не возражал, товарищ парторг.

– В партийном деле маленьких нагрузок не бывает. Ты коммунист, агитатор. Я записал одну твою пословицу: «Лишь то, что исходит от сердца, доходит до сердца». Очень верные слова. Ты умеешь говорить от сердца. Потому-то солдаты и слушают тебя.

Газинур насторожился, не сразу разгадав мысль парторга.

– В первом батальоне, – перешёл Соловеев к делу, – довольно много татар и башкир, которые плохо владеют русским языком. Есть там ещё один чуваш, два казаха и узбек – они знают по-татарски, но плохо понимают по-русски. Партбюро решило назначить тебя среди них агитатором. Как ты смотришь на это?

У Газинура даже пот выступил на лбу. Он вытер его ладонью.

– Я готов выполнить всё, что мне поручит партия, товарищ лейтенант. – И, немного подумав, добавил: – Ребята между собой давно об этом поговаривали. Я знаю, иногда им хочется собраться вместе и попеть. Наш народ песню любит. А если часом и гармонь в руках, нас и хлебом не корми.

– Ещё лучше. Ты неплохой певец, а гармонь найдётся.

Лицо Газинура просветлело.

– В миномётном взводе есть башкир Буранбаев. Весной он всех солдат удивил – из простого камыша сделал курай[36]. Он и на гармони играет. Старшина Забиров тоже гармонист. Только у него времени маловато. Разведчик!

Записав в свою тетрадь фамилии Буранбаева и Забирова, парторг продолжил:

– В таком случае сделаем так: первую беседу проведёшь об Александре Матросове, потом прочитаете письмо татарского народа к фронтовикам-татарам. Пока у меня ещё нет на руках этого письма. Материал о Матросове могу дать.

– Не нужно, – сказал Газинур и вынул из кармана фотографию Матросова и вырезки из газет.

Взяв фотографию, Соловеев долго всматривался в неё.

– Об этом человеке ещё напишут книги, сложат песни… Народ его никогда не забудет, – сказал он задумчиво.

XVIII

Звёздная лунная ночь спустилась над передним краем. Звёзд так много, что Газинуру кажется, будто они тесно жмутся друг к дружке. Те, что ближе, – крупнее, они мерцают, как драгоценные камни, те, что подальше, – с игольное ушко и светятся, словно жемчужная пыль. В небе так мирно, так спокойно, что можно подумать – война давным-давно кончилась. На самом же деле это была обычная фронтовая сентябрьская ночь в Калининской области: постреливают из автоматов и пулемётов, отрывисто, точно спросонья ленивые собаки, полаивают миномёты, иногда в этот концерт вступает артиллерия. Высоко в звёздном небе проплывают тяжёлые бомбардировщики. Волнами доносится до слуха их упорное глухое гудение. Над линией фронта ночь напролёт топазовым ожерельем висят ракеты. В отбрасываемом ими зеленоватом, мертвенно-бледном свете выступают болотные кочки, перелески, кружево колючей проволоки, замаскированные брустверы, остовы разбитых машин. Слева у переднего края маячит давно подорванный танк со свастикой. Он всё больше оседает и накреняется, скоро болото совсем засосёт его. Вместе с танком на дно трясины уйдут и трупы оставшихся в нём гитлеровцев.

Облокотившись на вал и положив на ствол пулемёта, как на плечо друга, свою широкую, натруженную ладонь, Газинур спокойно наблюдал эту привычную фронтовую картину. Пальцы Газинура невзначай нащупали на стволе медную пластинку. При свете ракет можно было прочесть мелко выгравированную надпись: «Пулемёт Героя Советского Союза старшего сержанта Морозова». И Газинур подумал о Морозове как о живом, близком товарище. Ещё бы раз пожать его большую тёплую руку, услышать его ровный голос.

Газинур посмотрел на небо. Утренняя звезда ещё не зажглась, но время уже позднее. Вспомнился дом.