Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

слова не добьешься. Стала думать, чем их занять, чем завлечь-развеселить? В пустых избах насобирала лохмотье разное — занавески, рубахи, скатерки, чего находилось. Все перестирала в щелоке, пересушила и стала девочек учить шить куклам платьишки, одеялки, матрасики. Сама кукол тряпичных наделала, как уж сумела, с ними же сидела да мастерила. Личики карандашом навела. И раздала: кому маленькую ляльку, кому побольше. Пыхтят девчушки, возятся, баюкают их, кормят… Для мальчиков мячики тряпичные наделала, прутья да дощечки разные в строительные материалы обратила — тоже мастерят, тоже делом заняты. Один мальчик был, Вася, годиков четырех. Ужмется в углу и, как зверек, смотрит на всех, всего пугается, не плачет, не смеется, не спит. Все после обеда спят, и он ляжет, но не спит, все смотрит, все прислушивается к чему-то… Я его, бывало, возьму за ручку да к ребятишкам — упирается, не идет. Чего рассказываю — слушает и не слушает. Может, немой, думаю? Подсела к нему один раз и говорю: покажи-ка мне, Вася, свою ручку. Подставил ладошку. Я погладила ее, похлопала, пальчики посчитала и говорю: «Играть сейчас ручка твоя будет: вот этим пальчиком станем тыкать-клевать в ладошку другой твоей ручки да наговаривать: «Сорока-сорока, зеленый хвост, потатурый нос! По бережку скакала, коренья копала, копыл потеряла и Васю поклепала». Вася говорит: «Не я! Может, теща моя?» Молвил несмело и взялся за дело. Вася толчет, мелет, по воду ходит, квашонку творит. Мука не молота, вода на болоте, взял коробицу, пошел по водицу. «Тут кони пьют, тут коровы пьют, тут вода мутна, тут камешек лежит, а тут — ключик, ключик, ключик бежит!..» — пощекотала я Васю пониже пупка.

Повеселел Васютка, заулыбался и сказал: «Еще так надо!» Я обрадовалась и давай снова его пальчиком в ладошку тыкать… Ребятишки обступили, тоже ладошки подставляют, ждут… Так Васютка и втянулся постепенно в ребячьи игры. Еще очень любили ребятишки, когда я печь русскую топила, — огонь поплясывает, пригревает, дровишки постреливают… А они, как воробушки, усядутся стайкой, глядят на огонь, перешептываются, жмурятся, а я им разные истории, какие помнила из своего детства, рассказываю или про то, какими они большими вырастут, кто кем будет… Расспорятся иной раз чуть не до реву, матерям после то хвалятся, то жалуются…

Постель на день закатывали в одну сторону, и ребятишки играли на нарах — все не на полу. Марусина бабушка согласилась мне помогать. Тот мальчик, который когда-то попался навстречу с мешком за спиною, приходил почти каждый день и, как мужик, серьезный, озабоченный, занимался мужицкой работой: пилил дрова, колол, носил воду, брусничника на чай много натаскал. Но я ему объяснила, что один брусничник постоянно пить нельзя — вредно, хорошо бы добавлять малинник или шиповник, можно душицу или смородинник. И старался он пуще прежнего. Очень он нам помогал, а в школу ходил в другое село.

Время идет, ребятишки обжились, привыкли и ко мне, и друг к дружке, и все бы ладно. Но нужно было как-то оформляться, чтоб нам помощь была и деньгами, и продуктами. Колхоз по силе возможности помогал маленько чем придется, но ведь ему и поставки государственные выполнять надо, и скот, и людей кормить, обеспечивать… И надумала я обратиться в район, а это далеко, как мне объяснили, за рекой. Лед уж вовсе слабый, местами изъеден насквозь, наледь разлилась. И ждать — время не терпит, весна да начало лета — самая голодная пора.

И решила я перебраться по льду, думаю, не погибать же ребятишкам с голоду… Оставила своим заместителем Марусину бабушку и ранним утром, пока наледь подстыла — утренники крутые еще случались, звонкие, и отправилась. Прыгала, как векша, падала, соскальзывала, снова прыгала… Все-таки ухнула под лед. Кое-как выкарабкалась, плохо и помню. Помню только: когда под ногами дно почувствовала, побрела к берегу, кроша перед собой грязный лед.

Стою на берегу, как мокрая курица, и чувствую: все на мне шуршит, коробится, ледяной коркой покрывается. Шагнула сколько-то шагов, поскользнулась на стылых валенках и опрокинулась. Подняли добрые люди, в избу завели, да на печь. Хозяюшка раздела донага, напоила чем-то горячим, одежды разной ворох накидала, что и пошевелиться не могу. Угрелась, уснула и порядочно проспала. Проснулась, вытянула шею из-за трубы, прикрывшись шалюшкой, — хозяйка мой наряд на столе катком катает. Подала мне, я оделась и прямо со слезами поблагодарила ее да и пошла.

В районе выслушали меня, поговорили между собой, заявление написать велели и сказали, чтоб подождала немного. И выдали мне две справки: отношение в правление колхоза на оказание помощи детсадику, другое — чтоб мне трудодни начисляли, как всем остальным.

Вернулась в село уже в обход — долго и всяко добиралась, но духом не падала, думала: уж если из гиблого болота выбралась, тут не пропаду и ребятишек не покину.

Пока суд да дело, как говорится, пока решался вопрос насчет помощи, время идет, и есть надо каждый день. Снег уж вовсе сошел, земля оголилась, зачернела. Появились у меня две помощницы: женщина с сухой рукой, но сноровистая и добрая и ее какая-то дальняя родственница — глухонемая, очень хорошенькая и печальная девушка.

И мы решили ходить на картофельные поля, собирать прошлогоднюю картошку, чтоб из крахмала печь для детей лепешки. Земля была пропитана водой, не земля, а по щиколотку жидкая грязь. В валенках не пойдешь, сапог нет. Дошли мы до того поля и остановились: как быть? Что делать? Тут я вспомнила, как до войны на танцы босиком бегала. А чтоб не так заметно, что босая, не так стыдно, вымажу ноги до щиколоток грязью — и все! И тут, недолго раздумывая, сняла я свои валенки, чулки и, утопая в ледяной грязи, босая, принялась собирать мерзлую картошку. Помощницы мои постояли в нерешительности, да и тоже начали разуваться, и тоже принялись выбирать сморщенные и твердые, как камешки, картофелины.

Правление на основании справки выделило нашему садику корову. Дети стали получать молоко. Так и зажили мы своим детским садом. Стало в нем не только тепло и чистенько, но уютно и даже почти сытно. И ребятишки охотно сюда приходили.

Скоро приехала из райцентра молодая женщина со специальным образованием, назначенная заведующей садиком… Я осталась вроде как не у дел. Подумала, погоревала про себя — привыкла ведь к людям, особенно к ребятишкам, и дело делала, как умела, старалась. А теперь?..

Решила двигаться к дому. Уж лето красное не за горами, тепло вот-вот наступит, теперь и на улице не околею, теперь каждый кустик ночевать пустит… А на душе так тоскливо — не передать. Опять неприкаянной себя почувствовала. Но что делать? Решила: