Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева

Тоня наносила воды, налила полную корчагу, умывальник, подойник со стены сняла и тоже наполнила водой. Затем принесла дров, подмела пол, начала прибирать на столе. При виде немытой посуды, горки кожурок от печеной картошки голову закружило, к горлу подкатила голодная тошнота. Тоня украдкой, чтоб не увидели девочки, накрыла кожурки ладонью, половину их смяла в катышок и взяла в рот, принялась медленно жевать. Второй катышок присолила, и кожурки сделались необыкновенно вкусными, но было их мало, и только раздразнила она ими аппетит.

Тоня, посоветовавшись с девчушками, решила все-таки истопить печь, в ней и чайник полупустой обнаружила в остывшей загнете. Сестренки проворно слазили в подполье, набрали картошек в старый таз, принесли из сенок чугун и стали с радостью помогать Тоне: мыли картошку, наливали воду в чайник, подавали рубленные на дрова старые дощечки.

Хозяйка застала Тоню сидевшей на краю печи. Девочки укладывались спать, и она рассказывала им, как шла, как много видела клюквы на болоте, но ей не во что было брать ягоды…

Тоня поспешно слезла с печи и в смущении стояла перед хозяйкой. Девочки тоже моментально оказались на полу рядом с Тоней и наперебой рассказывали матери, что вот Тоня к ним пришла, что печку истопили, сварили картошку, чай.

— Уж извините, похозяйничала я тут немного… Даже ночевать хотела попроситься, — призналась Тоня, поздоровавшись с хозяйкой.

— Здравствуйте! — устало, но сердечно отозвалась хозяйка. — Здравствуй, Тоня. Ну, хватит, уймитесь! — сказала она девочкам. — Как бабушка-то? Хоть пить-то давали ей?

— Ее Тоня напоила. И воды наносила, много.

— Вот и хорошо! А то бы идти… — Женщина подошла к больной, приложила ладонь к ее лбу. — Свекровушка вот захворала. Давно болеет. Помочь не знаю чем… Лежит, бедная, полгода уж скоро… Думаю, туда ли, сюда ли бы уж… — Хозяйка переоделась, умылась, села к столу.

Тоня, переборов робость, проворно достала из печи чугун с картошкой, чайник, поставила на стол перед хозяйкой.

— Девочки сами набрали картошки в подполье… похозяйничали…

— Вот и хорошо. Вот и хорошо. Мамаша, пока могла, делала по дому… Хлебушко-то, девчонки, весь подчистили? — без досады, с грустной улыбкой спросила мать у принявшихся за еду дочерей.

Аленка, младшая из сестер, потупилась, а Светланка быстро забралась на печь, поколошилась там и явилась с ломтем темного закального хлеба.

Хозяйка, прежде чем начать есть самой, очистила и размяла в чашке две картофелины, развела молоком из четушки и подала Светланке, чтоб она накормила бабушку. Девочка осторожно приняла посудину с едой, взяла ложку, а Аленка, вытягивая шею, не мигая следила за нею.

Разговорились Тоня с хозяйкой, засиделись за столом, подливая кипяток в кружки, чтоб запивать картошку.

Хозяйка рассказала, что в этой деревне родилась и выросла. Здесь и замуж вышла и вот уж овдовела… Теперь здесь и доживать. Война все равно когда-то кончится, девчонки подрастут, разлетятся, может, дальше учиться надумают… замуж выйдут…

Тоня смотрела на хозяйку; лицо молодое, в веснушках, почти детское, глаза голубые, но усталые, вроде притухшие, веки покрасневшие, губы потрескались. Зубы красивые, но уже не все. Голос негромкий, тоненький, и вся она какая-то хрупкая, слабенькая, а на руки посмотришь — рабочие руки, крепкие.

Тоня ждала, когда хозяйка заговорит, расскажет о том, который на березе. Но она даже не вспомнила о нем, не заикнулась.

— Больше недели я у них прожила. Смозоленные ноги зажили. На девчонок и на старуху все перестирала, чего починила, что прибрала. Печь топила, еду варила. Время тяжелое, но картошки у них оказалось много — она и выручала. Да коза была. Я то лепешки, то толченую молочком разведу, то в мундирах… Один чугун в житье был, и у того дно пропадать стало. Когда вовсе протерлось, приспособилась: картофельными очистками изнутри залеплю, они разопреют, прикипят — и опять посудина сколько-то служит…

Дни идут. Я никак не могу решиться расспросить про того, на березе. А он все мерещится… покачивается на ременной удавке, береза поскрипывает… И дальше в путь двинуться никак не могу решиться. Как все вспомню, как представлю… такой страх! Ночами просыпалась в холодном поту.

На бабушку, перед смертью видать, вши навалились! Видимо-невидимо! Всю ее, бедную, обсыпали, на полу прямо хрустят — никакого спасенья от них. Только у девчонок в головенках выищу все, выбью, наутро снова рук из головы не вытаскивают… И сама вся почесалась — заживо съедают! В баню бы девчонок, думаю, да бани-то нет — сгорела баня. А их так жалко, так жалко! Во сне бьются, истязают себя ногтями…

Истопила печь пожарче, загнеты загребла, воды нагрела, щелоку наделала. Девчонки соломы натаскали, под в печи выстлала и по очереди вымыла их, прибрала. Остричь хотела — не дались. Старуху обиходила: сначала голову вымыла, после руки, ноги, а тело только протерла. Да и тела-то там… мощи одни. Бельишко с нее вшивое сняла, в печи сожгла, переодела в чистое.

А на другой день старуха умерла.

Два дня я еще пожила после похорон, кругом все вымыла, постель выхлопала, воды наносила, вечером накануне расспросила хозяйку, как мне лучше идти, чтоб направление правильное взять, какие города или села на пути должна встретить, поблагодарила за все и засобиралась. Да что и собираться-то было? Как говорится, голому собраться — только подпоясаться! А мне и подпоясываться не надо.

Хозяйка оглядела меня, вздохнула, присесть перед дорогой велела и сама села, да тут же и поднялась, избу свою оглядела, задержала взгляд на опустевшем без свекровьиной лежанки углу и быстро вышла из избы.

Я посмотрела вслед, хотела понять, что бы это означать могло, но тут хозяйка вернулась с узлом. Развязала его, перебрала, часть отложила в сторону, остальное завязала как было и унесла обратно.

— Вот, не побрезгуй, — говорит, — чем богаты… Свекровушку поминай, не посчитай за труд. Хороший она была человек, душевный, царство ей небесное! — и подала мне платок головной, новенький, чулки старенькие да юбку с кофтой. — Когда еще до дому доберешься? Сгодится. В дороге-то пуще носится… Чего не подойдет, на хлеб променяешь… Светланка! Набери-ка картошек ведро в подполье, соли в коробок сыпани, а еще лучше — в пузырек из-под лекарства, спички — все давай сюда, — сказала она старшей дочке. — Да мешок-котомку из чулана принеси, поищи там, за ларем…

Платок и чулки я не взяла — пусть, говорю, девочкам останутся. А то явилась… как нищая. От остального не отказалась.

Хозяйка еще раз напомнила, как мне идти следует, и наказала, чтоб через реку переправилась на пароме в